ю кровлей; Он не сделался умнее, Не обрел рассудка мужа, Ибо дурно был воспитан, Глупо в люльке был укачан, Воспитатель был неумный И укачиватель глупый. Начал юноша работать, Брал он разную работу. Рыб ловить он снарядился, Расставлять снаряд для ловли. Говорил слова такие, Так с веслом в руках промолвил: «Что есть сил тянуть мне невод, Изо всей грести мне мочи Иль тянуть его не сильно И грести, насколько нужно?» Рулевой промолвил с лодки, Говорил слова такие: «Хоть тяни со всею силой, Хоть греби по-молодецки, Ты разбить не сможешь лодки, Ей уключин не сломаешь». Калервы сын, Куллервойнен, Стал грести со всею силой, Приналег по-молодецки — И сломал крюки у лодки, Можжевеловые ребра, Всю осиновую лодку. Калерво взглянуть приходит, Говорит слова такие: «Ты грести совсем не можешь! Ты сломал крюки у лодки, Можжевеловые ребра, Всю осиновую лодку! Ты поди гнать рыбу в невод! Может, в этом ты получше». Калервы сын, Куллервойнен, Собрался гнать рыбу в невод. Гонит рыбу, рассуждая, Говорит слова такие: «Со всего ль плеча работать, Гнать ли рыбу с полной силой Иль работать осторожно, Рыбу гнать, насколько нужно?» И сказал тащивший невод: «Что ж была бы за работа, Если гнать не с полной силой, Не работать молодецки!» Калервы сын, Куллервойнеи, Со всего плеча тут гонит, Гонит рыбу молодецки: Воду в кашу превращает, Растрепал весь невод в паклю, Рыбу сделал просто слизью. Калерво взглянуть приходит, Говорит слова такие: «Рыбу гнать ты не годишься! Растрепал весь невод в паклю, Поплавки разбил в кусочки, Разорвал на части сети! Ты пойди плати-ка подать, Поземельные налоги! Ты в дороге, может, лучше, На пути умнее будешь». Калервы сын, Куллервойнен, Юноша в чулочках синих, Статный, золотоволосый, В башмаках красивой кожи, Уплатить поехал подать, Поземельные налоги. Уплатил, как нужно, подать, Отдал зерна все, как надо, И в своих санях уселся, На сиденье занял место; И домой оттуда едет, Сам на родину стремится. С шумом сани заскользили И в дороге измеряли Вяйнямёйнена поляны, Прежде вспаханное поле. Златокудрая девица Едет, лыжней измеряя Вяйнямёйнена поляны, Прежде паханное поле. Калервы сын, Куллервойнен, Останавливает сани; Говорить девице начал, Говорит и приглашает: «Ты войди, девица, в сани, Отдохни на этой шкуре!» На бегу девица молвит, Проскользнувши, отвечает: «Смерть к тебе пусть в сани сядет И болезнь на эту шкуру!» Калервы сын, Куллервойнен, Юноша в чулочках синих, Тут коня кнутом ударил, Бил коня жемчужной плетью. Мчится конь, бежит дорога, И скрипят по снегу сани. С сильным шумом он понесся, Спешно едет по дороге, По хребту морей блестящих, По полям широким льдистым. Вот девица повстречалась, В башмаках идет хороших По хребту морей блестящих, По полям широким льдистым. Калервы сын, Куллервойнен, Удержал коня поспешно, Рот сложил, как мог, красивей, Молвил вежливо девице: «Ты садись, красотка, в сани, Красота страны, со мною!» А девица отвечает, В башмачках хороших молвит: «Туони пусть в те сани сядет, Маналайнен там с тобою!» Калервы сын, Куллервойнен, Юноша в чулочках синих, Тут коня кнутом ударил, Бьет его жемчужной плетью. Мчится конь, бежит дорога, И скрипят по снегу сани. Шумно едет он дорогой, И в пути он проезжает Гладью Похъёлы песчаной, Той Лапландии полями. Едет девушка навстречу В оловянных украшеньях Гладью Похъёлы песчаной И лапландскими полями. Калервы сын, Куллервойнен, Удержал коня вожжами, Рот сложил, как мог, красивей, Молвил вежливо девице: «Ты садись, девица, в сани, Ляг под полостью, красотка, В санках яблочков поешь ты, Погрызешь моих орешков!» Так ответила девица В оловянных украшеньях: «Я плюю тебе на сани, На сиденье негодяя! Мне под полостью морозно, Мне в санях твоих противно». Калервы сын, Куллервойнен, Юноша в чулочках синих, Подхватил девицу в сани, Подтащил ее к сиденью, На меху сажает в санках, Тянет девушку под полость. Зло промолвила девица В оловянных украшеньях: «Отпусти меня с сиденья, Выпусти из рук малютку, Чтоб мне слов дурных не слушать, Не слыхать бы просьбы злого, Иль я сани разломаю, Выбью длинные брусочки, На куски сломаю сани, Разобью бока их в щепки!» Калервы сын, Куллервойнен, Юноша в чулочках синих, Тут открыл сундук с деньгами, Стукнул пестренькою крышкой, Серебро ей показал он, Расстелил платки цветные, С золотой каймой чулочки, Пояски посеребрены. Манит золото девицу, Ей платок меняет мысли, Серебро несет ей гибель, Портит золото ей думы. Калервы сын, Куллервойнен, Юноша в чулочках синих, Тут ласкать девицу начал, Увещает, обольщает, Держит вожжи он рукою, А другою грудь девицы. Утомляет он девицу В оловянных украшеньях Там, под полостью расшитой, На мехах прекрасных, пестрых. Вот уж бог послал и утро, День уж следующий выслал. Говорит ему девица, Увещает, вопрошает: «Из какой семьи ты, смелый, Из какого рода будешь? Из большого, верно, рода, Твой отец, должно быть, знатный». Калервы сын, Куллервойнен, Говорит слова такие: «Не высокого я рода, Не высок мой род, не низок, А как раз он только средний: Сын я Калервы несчастный, Сын, лишенный разуменья, Глупый, ни к чему не годный. Ты сама откуда родом, Из какой семьи, красотка, Из большого, верно, рода, Твой отец, должно быть, знатный». Так ответила девица, Говорит слова такие: «Не высокого я рода, Не высок мой род, не низок, А как раз он только средний: Калервы я дочь, бедняжка, Неразумная я дева, Я негодная девица. Как была еще ребенком В доме матери любимой, В лес по ягоды пошла я, Там у горки, за малиной, Собирала землянику, У холма брала малину; Собирала день, заснула, Собирала день, другой день; Наконец, уже на третий, Не нашла домой дороги: Дальше в лес вела дорога, В чащу все вели тропинки. Там я плакала, сидела, День проплакала, другой день; Наконец, уже на третий, Поднялась высоко в гору, На горе высокой стала, Там аукала, кричала. Отвечал мне лес зеленый, Мне в ответ холмы звучали: “Дева глупая, не кликай, Не кричи так безрассудно, Твоего не слышно крика, Он до дома не доходит”. Третий день я шла, четвертый, Пятый день, шестой блуждала. Умереть я покушалась И погибели искала; Но никак не умирала, Не могла никак погибнуть! Если б умерла, бедняжка, Если б, слабая, погибла, На другой бы год, быть может, Иль на третье, может, лето Зеленела бы я травкой, Зацвела бы я цветочком, Вышла б ягодкой на землю, Вышла б красною брусничкой, Этих ужасов не знала б, Не узнала бы позора». И едва она сказала, Только вымолвила слово, Как с саней вдруг соскочила, Быстро бросилася в реку, Прямо в пену водопада, В эту огненную бездну. Там нашла себе кончину, Обрела себе погибель; В Туонеле нашла забвенье, Мир в потоках этих водных. Калервы сын, Куллервойнен, Из саней поспешно вышел, Начинает горько плакать, Очень громко причитает: «О, как я несчастен в жизни, Как судьба моя ужасна! Я сестру мою родную, Дочь родимой обесчестил! Горе батюшке родному, Горе матушке-старушке! Вы к чему меня вскормили, Для чего на свет пустили? Мне б гораздо лучше было Не расти и не рождаться, Не рождаться в этом мире, На земле не появляться. Смерть неверно поступила И болезнь несправедлива, Что меня не умертвила На вторую ж ночь от роду». Он хомут ножом разрезал, Режет он ремни из кожи, И на лошадь он садится, На крестец у белолобой. Он спешит, дорогой скачет И в пути недолго побыл, Ко двору отца приехал, На поляну он домчался. На дворе там мать стояла. «Мать родная, дорогая! Если б ты меня, родная, Только я на свет родился, В дымной бане положила, Двери крепко затворила, Там бы в дыме задушила На вторую ж ночь от роду, С одеялом и с пеленкой Ты меня бы утопила, Люльку бросила бы в печку, На огне ее сожгла бы! На деревне бы спросили: “Отчего в избе нет люльки, Заперта так крепко баня?” Ты тогда бы им сказала: “На огне сожгла я люльку, В печку бросила качалку. В бане зерна прорастают, Я из них готовлю солод”». Мать тогда его спросила, Седовласая старушка: «Что с тобой, сынок мой, сталось, О каком твердишь ты чуде? Словно в Туонеле ты побыл, Как из Маналы ты вышел!» Калервы сын, Куллервойнен, Говорит слова такие: «Верно, что случилось чудо, Совершилось злодеянье, Я сестру мою родную, Дочь родимой обесчестил! Как я выплатил всю подать, Все зерно, как надо, отдал, Повстречалась мне девица; И ласкал я эту деву: То была моя сестрица, То — дитя моей родимой! Уж нашла она кончину, Обрела себе погибель В страшной глуби водопада, В той пылающей пучине. Не могу никак понять я, Не могу никак постигнуть, Где найду себе кончину, Где я смерть найду, несчастный: В пасти ль воющего волка, В зеве ль страшного медведя, У кита в огромном чреве Иль в зубах свирепой щуки?» Мать на это отвечает: «Не ищи, сыночек, смерти В пасти воющего волка, В зеве страшного медведя, У кита в огромном чреве Иль в зубах с