И мусье Франсуа принялся, с несвойственной ему до тех пор обстоятельностию, рассказывать, как он, странствуя по Тэхасу зимой, забрел раз поздно вечером, в блокгауз к одному поселенцу из мексиканцев; — как, проснувшись ночью, он увидал своего хозяина сидящим на его постели с обнаженным ножом в руке — «con una navaja»; как этот человек, огромного роста, бычачьей силы и пьяный, объявил ему, что намерен его зарезать, по той причине, что он, Франсуа, лицом напоминает ему одного из злейших его врагов. — «Докажи мне», говорил мексиканец, — «что мне не следует потешить себя и не выпустить из тебя всю кровь, как из борова — так как я могу совершить все это вполне безнаказанно и никто на свете не узнает, что с тобою сталось; да если кто бы и узнал, все-таки, к ответу меня не потянут, ибо никому на свете нет до тебя никакого дела. Ну, доказывай!… времени у нас, слава Богу, довольно». — И я, — продолжал мусье Франсуа, — всю ночь до утра, лежа под его ножом, принужден был доказывать этому пьяному зверю — то приводя тексты из священного писания — (на него, как на католика, это могло действовать), — то придерживаясь общих рассуждений, — что удовольствие, которое доставит ему моя смерть, не настолько будет велико, чтобы стоило из-за него марать руки… «Надо будет мой труп зарыть, хоть ради опрятности; все это хлопоты…» Я принужден был даже сказки сказывать, даже песни петь… «Пой со мною!» рычал он. «La muchacha-a-a!..» И я ему подтягивал… а лезвие ножа, de cette diablesse de navaja — висело на вершок от моего горла. — Кончилось тем, что мексиканец заснул рядом со мною, положив свою косматую, гадкую голову ко мне на грудь.

Всю эту историю мусье Франсуа рассказал мне тихим голосом, не спеша, как бы засыпая — и вдруг вытаращил глаза и умолк.

— Ну, и что же вы с ним сделали? — спросил я, — с мексиканцем-то?

— Да я… лишил его возможности вперед так глупо шутить.

— То есть, это как же?

— Взял у него из рук нож… да, покончивши с этим делом, отправился далее. — Случались со мною и другие приключения… А все больше от них, от проклятых, — прибавил он, указывая пальцем на проходившую женщину, скромно одетую, средних лет.

— От кого?

— От этих… юбок, — пояснил он свою мысль. — О, эти женщины! женщины! — Они-то вам ломают ваши крылья, они отравляют лучшую вашу кровь. — А впрочем, прощайте. — Я, вероятно, уж надоел вам — а я никому надоедать не намерен. Особенно тому, в ком я нуждаюсь.

Он гордо выпрямил свой стан, встал — и удалился, едва кивнув мне головою и развязно помахивая палкой.

Я, признаться, всей этой мексиканской истории не поверил; она даже повредила мусье Франсуа в моих глазах. — И опять мне пришло на мысль, что он меня дурачит. — Но с какой целью? — Чудак! чудак! — повторял я — За шпиона я его, однако, признать все-таки не мог, несмотря на уверения А. И. Г. — Меня удивляло то, что каким это образом ни один из многочисленных прохожих в Палэ-Рояле не заговаривал с ним, не узнавал его? Правда, он некоторым из них подмигивал глазом… Или это мне тоже так показалось?

Я забыл сказать, что от мусье Франсуа никогда не пахло вином. Впрочем, ему, может-быть, не на что было и купить вина. Но нет: он вообще производил впечатление трезвого человека. Ни на другой день, ни в следующие дни он не явился на свидание — и понемногу я забыл о мусье Франсуа.