— Да, да, да! (Connu, connu…), — небрежно промолвил он. — Расширение выборного права, допущение талантов и т. д., и т. д. Слова, слова, слова. Ни банкетов не будет, ни король не уступит, ни Гизо не захочет. А впрочем, — прибавил он, вероятно заметив то не совсем выгодное впечатление, которое он произвел на меня: — к чорту политику! Делать ее — весело; смотреть, как другие ее делают — глупо.

Маленькие собачки так поступают, когда большие… наслаждаются жизнью. Маленьким остается одно: лаять или визжать. — Будемте говорить о другом.

Не помню, о чем зашла наша беседа…

— Вы, конечно, бываете в театрах? — спросил он меня опять с тою же внезапностью, которую я уже в нем заметил, и которая заставляла предполагать, что он нисколько не слушает то, что ему говорят. — Ведь вы все, г-да русские, до этого большие охотники.

— Бываю.

— И, вероятно, восхищаетесь нашими актерами?

— Да, иными… Особенно в Theatre Français…

— Всех наших актеров, — перебил он меня, — губит хороший вкус. Эти традиции там, консерватории — беда!

Все они какие-то выпотрошенные да замороженные. У вас, в России, такие рыбы бывают на рынках, зимой. Ни один из наших актеров не скажет на сцене: «я люблю вас», не расставив ноги в виде циркуля и не закатив томно глаза. И все ради хорошего вкуса! Настоящих актеров можно найти только в Италии. Когда я жил в Италии… Кстати, что вы скажете о той конституции, которую король Бомба пожаловал своим верноподанным? Не скоро он им простит эту милость… не скоро! Ну… вот, когда я жил в Неаполе — на тамошнем народном театре такие водились молодцы…. прелесть! Да всякий итальянец — актер. У них это в натуре… а мы только толкуем о натуральности. У нас даже на Палэ-Рояльском театре никто не может потягаться с любым уличным проповедником… «Per le santissime anime del Purgatorio!» — воскликнул он вдруг певучим носовым голосом и, сколько я мог судить, очень похоже, с чистым итальянским акцентом.

Я засмеялся — и он засмеялся беззвучно, широко раскрывая рот и косясь через края очков.

— Однако… Рашель, — начал-было я…

— Рашель, — повторил он. — Да; это сила. Сила и цвет того жидовства, которое теперь завладело всеми карманами целого мира и скоро завладеет всем остальным. У кого карман в руках, у того и женщина; а у кого женщина, у того и мужчина. — (Qui a la poche, a la femme; et qui a la femme, a I’homme). Да… Рашель! — То же вот, что Мейербеер, который все грозит да дразнит нас своим «Пророком». Дам… Нет, не дам… Ловкий человек; еврей — одним словом… маэстро, только не в музыкальном смысле. Впрочем, и Рашель в последнее время попортилась… а все вы, г-да иностранцы, виноваты. В Италии есть одна актриса… ее зовут Ристори. Она, говорят, за какого-то маркиза вышла и сцену покинула. — Хороша; только кривляется маленько.

— Вы долго жили в Италии? — спросил я.

— Да, пожил. — Да где я не жил!

— Вы, кажется, и в России были?

— А музыку вы тоже любите? — промолвил он, не отвечая на мой вопрос. — В оперу ходите?

— Я музыку люблю.

— Любите? Гм! любите? Понятное дело: вы — славянин — а все славяне — меломаны. Самое это последнее искусство. — Когда оно не действует на человека — скучно; когда действует — вредно.

— Вредно? почему же вредно?

— Оно вредно — как слишком теплые ванны. Спросите докторов.

— Вот как! — Ну — а о других искусствах вы какого мнения?

— Искусство только одно и есть: ваяние. — Вот это холодно, бесстрастно, величаво — и зарождает в человеке мысль — или иллюзию, как угодно — о бессмертии и вечности.

— А живопись?

— Живопись? — Крови много, тела, красок… много греха. — Голых женщин пишут! — Статуя никогда гола не бывает. — И к чему разжигать человека? Люди и так все грешны, преступны; все насквозь проникнуты грехом.

— Все без исключения? и все насквозь?

— Все! — Вы, я, даже вот этот толстый холостяк с добродушным лицом, который покупает куклу в подарок чужому ребенку — а, может быть, и своему — все преступны. У каждого в жизни есть уголовщина — и никто не имеет права сказать, что ему нет места на той пакостной скамейке, на которую сажают обвиняемых.

— Вам это лучше знать, — вырвалось у меня невольно.

— Именно так: мне это лучше знать. «Experto credi» (вместо: crede) — «Roberto».

— Ну — а литература? Какое ваше мнение о литературе? — продолжал я свой экзамен. — «Коли ты меня мистифицируешь, — подумал я, — почему ж и мне не по-трунить над тобою? Ты же делаешь ошибку в латинской цитате, которой никто от тебя не требовал».

Незнакомец равнодушно усмехнулся — словно понял мою мысль.

— Литература не искусство, — пробормотал он небрежным голосом. — Литература должна прежде всего — забавлять. А забавляет только литература биографическая.

— Вы такой охотник до биографий?

— Вы меня не так поняли. — Я разумею те произведения, в которых авторы рассказывают читателям о самих себе — на показ себя выставляют — т. е. на смех. — Ничего иного люди настоящим образом знать не могут… да и то! — Вот почему самый великий писатель — Монтень. Такого нет другого.

— Он слывет за великого эгоиста, — заметил я.