— Да; и в этом его сила. У него у одного достало смелости — быть эгоистом — и посмешищем — до конца. — Оттого он меня и забавляет. — Прочту страницу, другую… посмеюсь над ним, над самим собою… и баста!

— Ну, а поэты?

— Поэты занимаются музыкою слов, словесной музыкой. — А вы знаете мое мнение о музыке.

— Что же должно читать? — И что должен, например, читать народ? — Или вы полагаете, что народу читать не следует?

(Я заметил на одном из пальцев незнакомца кольцо с гербом; — несмотря на его мизерный и обтерханный вид, мне сдавалось, что он должен придерживаться аристократических мнений; — а, быть-может, и сам он, по происхождению, принадлежит аристократии.)

— Напротив, — отвечал он. — Народ должен читать; но что он читает — это совершенно безразлично. Говорят, ваши мужики всё одну и ту же книжку читают. — («Францыль Венецианец» — мелькнуло у меня в голове). — Дочитают один экземпляр — другой такой же купят. — И прекрасно делают. Это придает им важности в собственных глазах — и мешает им размышлять. — А кто в церковь ходит — тому и вовсе читать не нужно.

— Вы придаете такое значение религии? Незнакомец покосился на меня через края очков.

— Я в Бога плохо верю, милостивый государь; но религия — дело важное. — Служить ей… быть-может, едва ли не лучшее звание. — Попы молодцы; они одни постигли сущность власти: повелевать с смирением — и повиноваться с гордостью: вот и весь секрет. — Власть… власть… обладать властью — другого счастья на земле нет!

Я уже начал привыкать к неожиданным скачкам нашего разговора — и только старался не отставать от моего странного собеседника. А он, напротив, говорил с таким видом, как будто все эти аксиомы, которые он столь, уверенно высказывал, вытекали одна из другой последовательно и логично, хотя вы в то же время чувствовали, что ему совершенно все равно, соглашаетесь ли вы с ним или нет.

— Если вы так властолюбивы, — начал я, — и такого высокого мнения о духовенстве, — отчего же вы сами не пошли по этой дороге, не сделались священником?

— Ваше замечание справедливо, милостивый государь; — но я метил выше. — Я сам хотел основать религию. И я попытался… во время моего пребывания в Америке. Впрочем, не я один имел это намерение. — Там этим вообще занимаются.

— Вы тоже были в Америке?

— Я там два года прожил. — Вы, может-быть, заметили — я вынес оттуда скверную привычку жевать табак. — Не курю и не нюхаю… а жую. Извините! (Он сплюнул в сторону). — Так вот, в чем дело: я хотел основать религию — и уже придумывал было очень недурную легенду. Только для того, чтобы она принялась, надо быть мучеником, кровь свою пролить.. Без этого цемента фундамента не выведешь. — Не то, что на войне: там гораздо полезнее чужую кровь проливать. — А свою… нет! я этого не хотел. — Слуга покорный!

Он промолчал с минуту.

— Вы меня сейчас назвали властолюбивым, — заговорил; он снова. — Это вы правду сказали. — Я, например, уверен, что я еще буду королем.

— Королем?

— Да, королем.. — На каком-нибудь необитаемом острове.

— Королем… без подданных?

— Подданные всегда найдутся. — У вас, в России, есть, поговорка: «Было бы корыто», и т. д. Людям это свойственно — подчиняться. — Нарочно в мой остров через море переплывут, чтобы только подчиниться властителю. Это верно.

«Да ты сумасшедший!» подумал я про себя.

— Не от того ли вы полагаете, — промолвил я громко, — что французы подчинятся Бонапартам?

— По этой именно причине, милостивый государь.

— Позвольте, позвольте, — воскликнул я:— ведь у французов и теперь есть король, властитель. — Стало быть, та людская потребность, о которой вы говорите, потребность подчиняться — удовлетворена.

Мой собеседник покачал головою.

— В том-то и штука, что нынешний наш король, Лудовик-Филипп, вовсе не чувствует себя королем, властителем. Впрочем, мы не хотели говорить о политике.

— Вы предпочитаете философию? —заметил я.

Он сплюнул свой жёванный табак далеко в сторону, по-американски. — Ага! Вам угодно иронизировать? — Что ж? — Я и от философии не прочь; тем более, что она у меня очень проста и вовсе не похожа, например, на немецкую философию, которую я, впрочем, совсем не знаю — но ненавижу, как и всех немцев. — Глаза незнакомца внезапно разгорелись. — Я ненавижу их — ибо я патриот. Ведь и вы тоже, как русский, должны их ненавидеть?

— Позвольте… я…

— А коли нет — тем хуже для вас. — Вот, погодите — они еще дадут вам себя знать. — Я их ненавижу, я их боюсь, — прибавил он, понизив голос, — и одно из моих лучших воспоминаний состоит в том, что и мне удалось стрелять по ним, по этим немцам!

— Вы стреляли? где же это?

— А опять-таки в Италии. — Я участвовал… Впрочем, постойте. — Мы, кажется, беседовали о философии. Честь имею доложить вам, что вся моя философия заключается в следующем: в человеческой жизни есть два несчастия: рождение и смерть. — Второе несчастие менее велико… оно может быть добровольным.