Незадолго до 24 февраля, я уехал в Бельгию — и весть о государственном перевороте во Франции дошла до меня в Брюсселе. Помнится, в течение целого дня никто не получал ни писем, ни журналов из Парижа; жители толпились на улицах и на площадях; все замирало в тревожном ожидании. 26 февраля, в шесть часов утра, я еще лежал — хотя и не спал — на постели в нумере гостиницы — как вдруг наружная дверь растворилась настежь— и кто-то зычно прокричал: Франция стала республикой! — Не веря ушам своим, я вскочил с кровати, выбежал из комнаты. По коридору мчался один из гарсонов гостиницы, — и, поочередно раскрывая двери направо и налево, бросал в каждый номер свое поразительно восклицание. Полчаса спустя, я уже был одет, уложил свои вещи — и в тот же день несся по железной дороге в Париж. — На границе сняты были рельсы; спутники мои и я — мы с трудом, в наемных повозках, добрались до Дуэ — и к вечеру прибыли в Понтуаз… Рельсы около Парижа были также сняты. — Здесь не место передавать все то, что я испытал, видел и слышал во время этого путешествия. — Помню, что на одной станции мимо нас с шумом и треском пронесся локомотив с одним вагоном первого класса: в этом экстренном поезде мчался «экстренный комиссар» республики, Антоний Турэ; ехавшие с ним люди махали трехцветными флагами, кричали; служащие на станции с немым изумлением провожали глазами громадную фигуру комиссара, до половины высунутую из окна, с высоко приподнятою рукою… 1793, 1794 годы невольно воскресали в памяти. — Помню, что не доезжая Понтуаза, произошло столкновение нашего поезда с другим, встречным… Были раненые — но никто не обратил даже внимания на этот случай; у каждого тотчас явилась одна и та же мысль: можно ли будет дальше ехать? И как только наш поезд снова тронулся, все тотчас заговорили с прежним одушевлением, все, исключая одного седого старичка, который с самого Дуэ забился в угол вагона и беспрестанно повторял шопотом: все пропало! все пропало! Помню также, что в одном вагоне со мною находилась известная г-жа Гордон; а она вдруг начала проповедывать о необходимости прибегнуть к «принцу», о том, что «принц» один может все спасти… Сначала никто, ее не понял; когда же она произнесла имя Луи-Наполеона — все отвернулись от нее, как от безумной. — Однако, слово, сказанное мусье Франсуа насчет Бонапартов, на мгновенье мелькнуло у меня в голове… первое пророчество его сбылось же.

Не стану также распространяться о пережитых мною впечатлениях при въезде в Париж, при виде всюду пестревших трехцветных кокард, вооруженных блузников, разбиравших камни баррикад и т. п. Весь первый день моего пребывания в Париже прошел в каком-то чаду. — На следующий день я, по обыкновению, отправился в Палэ-Рояль, спросил у «гражданина»-гарсона чашку кофе — и хотя не встретил там мусье Франсуа — однако мог убедиться, что его предчувствие насчет крови, долженствовавшей обагрить камни на улицах, окружающих Палэ-Рояль, оправдалось: известно, что почти единственная битва, ознаменовавшая февральские дни, произошла на площади, отделяющей это здание от Лувра. И в последующие дни я не наткнулся на мусье Франсуа. — В первый раз увидел я его 17 марта, — в самый тот день, когда громадная толпа работников ходила к ратуше протестовать перед временным правительством против известной манифестации так-называемых «медвежьих шапок» (раскассированных гренадеров и вольтижеров национальной гвардии). Размахивая руками и широко шагая, шел он посреди толпы — и не то пел, не то кричал; он подпоясался красным шарфом и пришпилил красную кокарду к шляпе. — Глаза наши встретились; но он не подал вида, что узнает меня, хотя нарочно обратился ко мне всем лицом: «смотри, мол; да; это я!»— закричал пуще прежнего, преувеличенно раскрывая темный рот. — В другой раз увидел я его в театре. — Рашель пела своим гробовым голосом марсельезу; он сидел в партере, там, где в обыкновенное время помещаются клакёры. В театре он не кричал и не хлопал; но, скрестив руки на груди, с сумрачным вниманием глядел на певицу, когда она, кутаясь в складках схваченного ею знамени, призывала граждан — «к оружию», «к пролитию нечистой крови!» Не могу наверное сказать, видел ли я его 15 мая в массе народа, шедшего мимо церкви Маделены на штурм палаты депутатов; но нечто похожее на его фигуру мелькнуло в передних рядах — и едва ли не его голос — его особенный, глухой и гулкий голос — послышался мне среди криков: да здравствует Польша!

Зато, в начале июня, а именно 4-го числа, мусье Франсуа внезапно предстал предо мною в той же кофейной Палэ-Рояль. — Он поклонился мне, даже руку мне подал — (чего прежде не делал) — но не подсел к моему столику, как бы стыдясь своей окончательно истасканной одежды, своей надломанной шляпы; да и кроме того, его пожирало, — так, по крайней мере, мне показалось — беспокойное, нервическое нетерпение. Лицо его осунулось, губы и щеки подергивало то вверх, то вниз; воспаленные глаза едва виднелись под очками, которые он беспрестанно поправлял и надвигал на нос всей пятерней. Я в этот раз мог убедиться в том, что уже подозревал прежде; стекла в его очках были простые стекла, и он, собственно, вовсе не нуждался в них: оттого-то он так часто взглядывал через их края. — Очки для него были в роде маски. — Тревога, та особенная тревога бесприютного и голодающего бродяги, сказывалась во всем его существе. — Почти нищенская наружность этого загадочного человека возбуждала мое недоумение. — Если он точно — агент, то отчего же он так беден? Если же он не агент — то что же он такое? — Как понять его поведение?

Я заговорил было с ним о его предсказаниях…

— Да… да… — пробормотал он с лихорадочной торопливостью… — Это все дело прошлое — de 'histoire ancienne. Но вы разве не собираетесь в вашу Россию? — Вы еще останетесь здесь?

— А почему же мне не оставаться?

— Гм. — Это ваша забота. Но ведь мы скоро воевать с вами будем.

— С нами?

— Да, с вами, с русскими. — Нам скоро славы будет нужно, славы! Война с Россией неизбежна!

— С Россией? А почему же не с Германией?

— Прежде с Россией. — Впрочем, это все впереди. — Вы молоды… доживете. — А республика… (он махнул рукою). Кончено! C’est fichu!