— Национальные мастерские! Национальные мастерские! — воскликнул он с внезапным одушевлением. — Были вы там? видели их? — Видели, как они в тачках землю с одного места на другое перевозят. Вот откуда все пойдет. — Что будет крови! крови! — Целое море крови! — Какое положение! Все предвидеть — и ничего не мочь сделать!! — Быть ничем! ничем! — Все обнимать… (он широко расставил руки с болтавшимися, изорванными рукавами… кольцо на указательном пальце, однако, уцелело…) —и ничего не схватывать! — (он стиснул кулаки) — ни даже куска хлеба! Завтрашние выборы тоже довольно важны, — поспешно подхватил он, как бы не давая самому себе останавливаться на высказанном чувстве. Мусье Франсуа назвал мне поименно депутатов, которых, по его словам, непременно выберут парижане; сказал мне число голосов, — круглыми цифрами — которые каждый из них получит. Между именами, названными мусье Франсуа, находилось имя Коссидиера, которому он назначал первое место.
— Несмотря на 15 мая? — спросил я
— Вы, может быть, полагаете, что я это говорю потому, что он был префектом полиции? — возразил мусье Франсуа с горькой усмешкой, но тотчас же встряхнулся и опять заговорил о выборах. — Луи Наполеон тоже попадал в список. Он будет из последних, в хвосте (a la queue), — заметил мусье Франсуа; — но и этого довольно. Взбираясь по лестнице, надо сперва перешагнуть последние ступеньки, чтобы попасть на первую. — Я в тот же вечер передал все эти имена и цифры в доме А. И. Г.; и очень хорошо помню его изумление, когда на другой день все предсказания мусье Франсуа опять сбылись, от слова до слова. — Откуда ты все это знаешь? — спросил меня не раз А. И. Г. — Я назвал источник, откуда я почерпал свои сведения. — А! Гибрид этот! — воскликнул Герцен.
Но возвращаюсь к нашей беседе в кофейной. Около того времени в числе имен, вращавшихся в устах молвы, часто стало повторяться имя Прудона. Я назвал его. — Он, по мнению мусье Франсуа, тоже стоял в списке избранных, правда, последним, что, впрочем, тоже оправдалось. Но оказалось, что мусье Франсуа не придавал ему большого значения так же, как и Ламартину и Ледрю-Ролленю. Обо всех этих лицах он отзывался с пренебрежением, с оттенком сожаления о Ламартине, с оттенком злобы о Прудоне, этом «софисте в деревянных башмаках» (се sophiste en sabots). А Ледрю-Ролленя он прямо назвал: «Се gros beta de Ledru», и все возвращался к национальным мастерским. Вся наша беседа продолжалась, впрочем, недолго, не более четверти часа. Мусье Франсуа так и не присел, и все оглядывался, словно поджидая кого-то. Я, между прочим, вспомнив его красную кокарду, сказал: так как вы, все-таки, мне кажетесь республиканцем…
— Какой я республиканец! — перебил он меня, — с чего вы это взяли? Это хорошо для овощных торговцев (pour ies epiciers). Они еще верят в принципы 89 года, всеобщее братство, прогресс — а я…
Но тут мусье Франсуа внезапно затих и глянул в сторону. Я оглянулся тоже. Какой-то старик в блузе, с длинной белой бородой, делал ему знаки рукою. Он ответил ему тем же и, не прибавив слова, подбежал к нему, и оба исчезли.
После встречи в кофейной, я видел мусье Франсуа всего три раза. Раз издали, в Люксембургском саду. Он стоял рядом с бедно-одетой молодой девушкой; она о чем-то слезно умоляла его, стискивала руки и подносила их к губам… А он угрюмо отнекивался, нетерпеливо топал ногой и, внезапно оттолкнув ее локтем, надвинул шляпу на лоб и пошел прочь. Она побежала в другую сторону, как потерянная. Вторая наша встреча была более знаменательна: она произошла 13 июня, в самый тот день, когда на площади Согласия в первый раз появилось скопище бонапартистов, на которое Ламартин указал с трибуны палаты, и которое вскоре разогнали линейные войска. В одном из углов, образуемых стеной Тюльерийского сада, я увидал человека в пестром костюме шарлатана, стоявшего на ручной, двухколесной тележке, и раздававшего брошюры. Я взял одну из них: в ней заключалась биография, крайне хвалебная, Луи-Наполеона. Этого человека, бретонца, с громаднейшей шапкой длинных и взбитых кверху волос, я видывал и прежде на загородных бульварах и площадях: он продавал зубной эликсир, мазь против ревматизма — разные всеисцеляющие средства и т. п. Пока я перелистывал взятую мною брошюру, кто-то слегка тронул меня за плечо. Мусье Франсуа! — Он улыбался во весь свой беззубый рот и иронически посматривал на меня через края очков.
— Начинается! Вот когда оно начинается! — проговорил он, странно переминаясь на месте и потирая руки. — Вот когда! Вот он — апостол, провозвестник! Нравится он вам?
— Этот волосатый шарлатан? — воскликнул я. — Этот шут? — Да вы смеетесь надо мною!
— Да, да, шарлатан! — возразил мусье Франсуа. — Так оно и следует. Необычайные волосы, запястья на руках, трико с золотыми блестками… Это-то и нужно! Надо поражать воображение! Легенда, милостивый государь, легенда нужна! Чудодейство нужно! Реклама! Сценическая постановка! Сперва человек удивится… а потом уважает! Что я говорю: уважает? Верит… верит! А вы извольте помнить: настоящее дело теперь только начинается… И когда будет пройдено Чермное (красное) море (la Меr rouge)…
Но тут с площади Согласия нахлынула толпа, беспорядочно бежавшая от солдатских штыков, и разрознила нас.
В последний раз я увидал — тоже издали — мусье Франсуа во время страшных июньских дней. Он был одет в мундир национального гвардейца из провинции — держал ружье на перевес — и я не берусь передать словами, какую холодную жестокость выражало его лицо.