— Социализм родился у нас во Франции, милостивый государь — да и во Франции же умрет, если уже не умер. — Или его убьют. — Убьют его двояко: или насмешкой — не может же г-н Консидеран безнаказанно уверять, что у людей вырастет хвост с глазом на конце… — или вот как: — он поставил обе руки, как бы прицеливаясь из ружья. — Вольтер говаривал, что у французов не эпические головы; а я осмеливаюсь утверждать, что у нас не социалистические головы.

— За границей о вас не такого мнения.

— В таком случае, вы все, господа, за границей в сотый раз доказываете, что не понимаете нас. В настоящее время социализм требует творческой силы. — Он пойдет за ней к итальянцам, к немцам… к вам, пожалуй. — А француз — изобретатель… (он почти все изобрел)… но не творец. Француз остер и узок, как шпага — вот, он и проникает в суть вещей, изобретает, находит… А чтобы творить — надо быть широким, круглым.

— Как англичане или ваши любимые немцы, — ввернул я не без насмешки.

Но мусье Франсуа не обратил внимания на мою шпильку.

— Социализм! Социализм! — продолжал он. — Это не французский принцип. — У нас совсем другие принципы. — У нас их — два; два краеугольные камня: революция и рутина. Робеспьер и мусье Прюдом — вот наши национальные герои.

— В самом деле? А военный элемент — куда вы его деваете?

— Да мы вовсе не военный народ. Вас это удивляет? — Мы храбрый, очень храбрый народ; воинственный, но не военный… Слава Богу, мы больше этого стоим.

Он пожевал губами.

— Да; это так. И со всем тем, — не было бы нас, французов — не было бы и Европы.

— Но была бы Америка.

— Нет. Ибо Америка — та же Европа — только на изнанку. У американцев нет ни одной из тех основ, на которых зиждется здание европейского государства… а между тем — выходит одно и то же. Все людское — одно и то же. Вы помните наставление унтер-офицера рекрутам: «направо кругом — совершенно то же самое, что налево кругом; только оно совершенно противоположно». Ну, вот, и Америка: та же Европа — только налево кругом. — Если бы Франция была Римом, — проговорил мусье Франсуа после недолгого молчания, — вот, когда бы кстати явиться Катилине! — Теперь, когда скоро, очень скоро — вы это увидите, милостивый государь! — камни — (он возвысил голос) — камни на наших мостовых — вот тут, близко, где-нибудь рядом с нами — опять отведают крови! — Но у нас Катилины не будет — и Цезаря не будет; — а будет все тот же Прюдом с Робеспьером. Кстати, не согласитесь ли вы со мною: как жалко, что Шекспир не написал Катилины!

— А вы высокого мнения о Шекспире, несмотря на то, что он поэт?

— Да. Он был человек счастливо рожденный — и с дарованием. Он умел видеть, в одно и то же время, и белое, и черное, что очень редко; — и ни за белое не стоял, ни за черное — что еще реже. — Вот, еще хорошую вещь он написал: Кориолана! Лучшая его пьеса!

Мне тотчас же припомнились мои догадки насчет аристократизма мусье Франсуа.

— Вам Кориолан, может-быть, оттого так нравится, что в этой трагедии Шекспир очень непочтительно, почти презрительно отзывается о народе, о черни?

— Нет, — возразил мусье Франсуа. — Я чернь не презираю; я вообще народ не презираю. — Прежде, чем презирать других, надо бы начать с самого себя… что со мной-случается лишь урывками… когда мне есть нечего, — прибавил он, понизив голос и сумрачно насупив брови. — Презирать народ?! С какой стати? Народ — то же, что земля. — Хочу, пашу ее… и она меня кормит; хочу, оставляю ее под паром. Она меня носит — а я ее попираю. — Правда, иногда она вдруг возьмет да и встряхнется, как мокрый пудель, и повалит все, что мы на ней настроили — все наши карточные домики. — Да ведь это, в-сущности, редко случается — эти землетрясения-то. — С другой стороны, я очень хорошо знаю, что, в конце-концов, она меня поглотит… И народ меня поглотит тоже. Этому помочь нельзя. — А презирать народ? — Презирать, можно только то, что, при других условиях, следует уважать. — А тут ни тому, ни другому чувству места нет.. Тут надо пользоваться, умеючи. Всем уметь пользоваться — вот что надо.

— А позвольте спросить — вы умели пользоваться?

Мусье Франсуа вздохнул.

— Нет; не умел.

— Неужели?

— Не умел, говорят вам. — Вы, вот, смотрите на меня и, пожалуй, думаете: «ты, мол, пророчишь, что скоро во Франции настанут перевороты… вот, тут тебе и ловить рыбу — в мутной-то воде». — Но щука не в мутной воде ловит рыбу. — А я даже не щука!

Он круто повернулся на стуле и ударил кулаком по его спинке. — Нет! ничем я не умел пользоваться, а то бы я не в таком виде предстал перед вами! — Он указал на всего себя беглым движением руки. — Я бы тогда, может-быть, совсем не познакомился с вами… О чем я бы очень сожалел, — прибавил он с натянутой улыбкой. — И я бы не жил там, в том чердаке, где я живу, — не имел бы возможности, вставая поутру и бросая взгляд на море крыш и труб Парижа, повторять восклицание Югурты: «Urbs Venalis!» — Гм. Да: — а был бы я сам, как этот город, не был бы я в теперешнем положении; не было бы этой нужды, да бедности…