— А сама жизнь?

— Гм! гм! — Этого разом не определишь. Но заметьте, что и в жизни есть только две хорошие вещи: а именно — когда человек способствует рождению… или смерти, т. е. одному из тех двух несчастий, о которых была речь, — «Guerra, caza y amores», говорят испанцы.

Я случайно знал эту поговорку.

— Вы забываете второй стих. — заметил я. — «Роr un placer mil dolores».

— Прекрасно! Вот вам и доказательство верности моей философии. А впрочем, — прибавил он, быстро вставая со стула, — мы достаточно поболтали. До свиданья!

— Погодите… постойте! — воскликнул я. — Мы с вами разговаривали около часа — а я еще не знаю, с кем я имел честь…

— Вы хотите знать мое имя? К чему вам оно? Ведь я не спрашивал вас о вашем. Я не спрашивал вас также о том, где вы живете — и не считаю нужным сказать вам, где я живу, в какой пребываю трущобе. Мы сходимся здесь — ну, и прекрасно. Ведь моя беседа вам нравится? — Он насмешливо прищурил глаза. — Я вам нравлюсь?

Меня немножко покоробило. — Очень уж бесцеремонен был этот господин. — Я вами интересуюсь, милостивый государь, — отвечал я-с преднамеренной расстановкой, — но вы мне не нравитесь.

— А я вами не интересуюсь — но вы мне нравитесь. Кажется, этого довольно для таких отношений, каковы наши. — Если угодно, зовите меня… ну, хоть monsieur Francois. — А вас, если позволите, я буду звать monsieur Ivan. — Ведь почти все русские Иваны. — Я в этом удостоверился в то время, когда имел неудовольствие состоять гувернёром у одного вашего генерала, в одной вашей губернии. — И глуп же был этот генерал — и бедна ж была эта губерния! За сим, прощайте, monsieur Ivan!

Он повернулся — и пошел.

— Прощайте, monsieur Francois, — крикнул я ему вслед.

«Что за человек?» спрашивал я самого себя, возвращаясь домой. — «Что за странное существо! Дразнит ли он меня, выдумывает разные небылицы — или действительно убежден в том, что говорит? Что он делает? Чем занят? Какое его прошедшее? Кто он? Неудавшийся литератор, публицист, школьный учитель, разоренный промышленник, обедневший дворянин, актер в отставке? и чего он добивается теперь? и почему он выбрал именно меня в свои поверенные?»

Все эти вопросы я себе ставил… в разрешить их, конечно, не мог. — Но мое любопытство было затронуто — и я не без некоторою волнения отправился, на другой день, в Палэ-Рояль. — На этот раз я, однако, напрасно прождал моего чудака; зато на следующий день он опять появился под навесом кофейной.

— A! monsieur Ivan! — воскликнул он, как только меня завидел.—Здравствуйте. — Вот, нас опять свела судьба. — Как вы поживаете?

— Помаленьку, благодарствуйте. — А вы как, monsieur Francois?

— И я тоже помаленьку. Са boulotte. — Вчера, однако, чуть не издох… Судороги в сердце… Смертью запахло… скверный запах! Но это не важно. Только знаете что: пойдемте, сядемте в сад; а то, здесь народу много набралось. Терпеть не могу — когда на меня смотрят со стороны или кто сзади сидит, за спиной. Да и погода чудесная.

Мы отправились в сад — сели. Помнится, когда ему пришлось платить два су за свой стул, он достал из кармана крошечный, ветхий, плоский портмонэ — долго рылся в нем — да и денег в портмонэ едва ли было много больше, чем те два су. — Я ждал, что он возобновит свои парадоксы… но вышло иначе. — Он принялся меня расспрашивать о разных значительных русских лицах. — Я отвечал ему, как умел; но ему все хотелось больше подробностей, больше биографических черт. — Оказалось, что ему много было известного такого, чего я не подозревал. — Большой запас сведений был у этого человека.

Понемногу разговор перешел на политику. Да и трудно было ее избегнуть, при тогдашнем возбужденном состоянии умов. — Мусье Франсуа упомянул вскользь и словно нехотя — о Гизо, о Тиэре; по поводу первого заметил, что вот как Франция несчастна: один только у ней и выискался человек с твердой волей — и то не кстати; — а о втором пожалел, сказав, что роль его теперь надолго кончена.

— Помилуйте, она только начинается! — воскликнул я; — какие речи он держит в палате депутатов!

— Теперь пойдут другие люди, — пробормотал он… — а все эти речи — один только шум — и больше ничего. Плывет человек в лодке — и говорит водопаду… а тот его сейчас перекувырнет вместе с его лодкой. Да впрочем — вы мне не верите.

— Что ж, — продолжал я, — вы разве полагаете, что Одилон Барро… — Тут мусье Франсуа уставился на меня — и расхохотался, закинув назад голову.

— Бум, бум, бум, — произнес он, передразнивая гарсона, разносившего кофе в ротонде… — вот вам весь Одилон Барро… Бум, бум!

— Да! — промолвил я не без досады. — Ведь, по-вашему, мы накануне республики. — Социалисты, что ли, будут эти новые люди? Мусье Франсуа принял несколько торжественную позу.