«Вот когда он у меня денег попросит» — подумалось мне. — Но он умолк, уронил голову на грудь и начал чертить по песку концом палки. Потом он опять глубоко глубоко вздохнул, снял очки, достал старый клетчатый платок из заднего кармана, свернул его в клубочек — и провел им раза два по лбу, высоко поднимая локоть. — Да, — промолвил он наконец, чуть слышно, — жизнь — печальная штука; печальная штука жизнь, милостивый государь мой. Одно утешает меня: — а именно, то, что я умру скоро — и непременно насильственной смертью, — («И не будешь королем?» — чуть не сорвалось у меня с языка; но я удержался. — Да: насильственной смертью. — Вы посмотрите на это: — (он поднес ко мне левую руку, в которой держал очки, ладонью кверху — и, не выпуская платка, положил на нее указательный палец правой… неопрятны были обе). — Вы видите эту черту, пересекающую жизненную линию?

— Вы хиромантик? — спросил я.

— Вы видите эту черту? — настойчиво повторил он. — Стало быть, я прав. — А вы наперед знайте, милостивый государь, если, находясь в таком месте, где вам меньше всего бы следовало вспоминать обо мне — вы все-таки обо мне вспомните — знайте: меня не стало.

Он опять понурился, и руку с платком уронил на колено; другая, с очками, повисла как плетка. — Я воспользовался тем, что глаза мусье Франсуа были опущены —не смущали меня — и внимательнее прежнего посмотрел на него. Он мне вдруг показался таким стариком; такая усталость сказывалась в наклоне его спины и плечей, в самой постановке его больших, плоских ног, обутых в заплатанные сапоги; так горько стиснулись губы, так глубоко ввалились небритые щеки, так хило поникла тощая шея, так уныло повис клок поседелых волос на изрытый морщинами лоб… «Несчастный, жалкий ты человек» решил я тут же про себя; «несчастный во всех твоих начинаниях и предприятиях, в семейных и всяческих делах. — Если ты был женат — жена тебя обманула и бросила; а если у тебя есть дети — ты их не видишь и не знаешь…»

Громкое восклицание на русском языке прервало мои размышления: кто-то звал меня. — Я обернулся и в двух шагах от себя увидел всем известного А. И. Г., проживавшего тогда в Париже. Я встал и подошел к нему.

— С кем ты это сидишь? — начал он, нисколько не умеряя своего звонкого голоса. — Что за фигура?

— А что?

— Да, помилуй, это шпион. Непременно шпион. — Ты разве его знаешь?

— Вовсе не знаю; да стоит только взглянуть на него. Вся ихняя манера. — Охота тебе с ним якшаться. Смотри, берегись!

Я ничего не ответил А. И. Г. — Но так как я знал, что при всем его блестящем и проницательном уме, понимание людей, особенно на первых порах, у него было слабое; так как я хорошо помнил, что за его гостеприимным и радушным столом попадались иногда самые неблаговидные личности, личности, которые возбуждали его доверчивую симпатию двумя-тремя сочувственными словами, и которые впоследствии оказались действительными… агентами, как он это сам потом рассказал в своих записках, — то я и не придал особенной важности его предостереженью и, поблагодарив его за дружескую заботливость, вернулся к своему мусье Франсуа. Тот сидел попрежнему, неподвижный и понурый.

— Что я хотел сказать вам, — заговорил он, как только я уселся возле него. — За вами, господа русские, водится дурная привычка. — Вы на улице, перед чужими, перед французами, говорите громко между собой по-русски — словно вы уверены, что никто вас не поймет. — А это неосторожно. Вот я, например, все понял, что сказал ваш приятель.

Я невольно покраснел. — Пожалуйста, не думайте… — начал я. — Конечно… мой приятель…

— Я его знаю, — перебил меня мусье Франсуа, — он человек весьма остроумный… Но «errare humanum est» — (мусье Франсуа, очевидно, любил щегольнуть латынью). Судя по моей наружности, можно предполагать обо мне… все, что угодно. — Но только позвольте спросить вас: если даже я был бы тем, чем меня назвал ваш приятель — какая была бы мне польза выслеживать вас?

— Конечно… конечно… вы правы. — Мусье Франсуа уныло посматривал на меня. — Вы выучились русскому языку, когда были гувернером у генерала? — спросил я довольно некстати; но мне хотелось поскорее загладить неприятное впечатление, которого не могло не произвести несколько опрометчивое суждение А. И. Г.

Лицо мусье Франсуа оживилось; он даже осклабился, похлопал меня по колену, как бы желая дать мне почувствовать, что понимает и ценит мое намерение, надел очки, поднял уроненную им палку. — Нет, — промолвил он, — я выучился раньше. — Я тогда выучился вашему языку, когда попал из Америки в Сибирь, из Тэхаса, через Калифорнию… Я и там был — в вашей Сибири! И какие со мной чудеса совершались!

— Например?

— Я о Сибири говорить не стану… по многим причинам. Боюсь огорчить вас или оскорбить. — Памалшим лутчи, — прибавил он ломаным русским языком. — Хе, хе. — Но вот послушайте, что со мной однажды случилось в Тэхасе.