Фустов покраснел.

— Что вы хотите этим сказать? — спросил он.

— А то, что я ещё не ослеп и отлично вижу всё, что у меня перед носом делается: шуры-то-муры ваши с сестрицей моей я вижу… И ничего я против этого не имею, потому: во-первых, не в моих правилах, а во-вторых, моя сестрица, Сусанна Ивановна, сама через всё тяжкие прошла… Только меня-то за что же презирать?

— Вы сами не понимаете, что вы такое лепечете! Вы пьяны, — проговорил Фустов, доставая пальто со стены. — Обыграл, наверное, какого-то дурака и врёт теперь чёрт знает что!

Виктор продолжал лежать на диване и только заболтал ногами, перевешенными через ручку.

— Обыграл! Зачем же вы вино пили? Оно ведь на выигрышные деньги куплено. А врать мне нечего. Не я виноват, что Сусанна Ивановна в своей прошедшей жизни…

— Молчите! — закричал на него Фустов. — Молчите… или…

— Или что?

— Вы узнаете что. Пётр, пойдём.

— Ага! — продолжал Виктор, — великодушный рыцарь наш в бегство обращается. Видно, не хочется правду-то узнать! Видно, колется она, правда-то!

— Да пойдём же, Пётр, — повторил Фустов, окончательно потерявший обычное своё хладнокровие и самообладание. — Оставим этого дрянного мальчишку!

— Этот мальчишка не боится вас, слышите, — закричал нам вслед Виктор, — презирает вас этот мальчишка, пре-зи-рает! Слышите!

Фустов так проворно шёл по улице, что я с трудом поспевал за ним. Вдруг он остановился и круто повернул назад.

— Куда ты? — спросил я.

— Да надо узнать, что этот глупец… Он, пожалуй, спьяна, бог знает что… Только ты не иди за мной… мы завтра увидимся. Прощай!

И, торопливо пожав мою руку, Фустов направился к гостинице Я р.

На другой день мне не удалось увидеть Фустова, а наследующий за тем день я, зайдя к нему на квартиру, узнал, что он выехал к своему дяде в подмосковную. Я полюбопытствовал, не оставил ли он записки на моё имя, но никакой записки не оказалось. Тогда я спросил лакея, не знает ли он, сколько времени Александр Давыдыч останется в деревне. «Недели с две, а то побольше, так полагать надо», — отвечал лакей. Я на всякий случай взял точный адрес Фустова и в раздумье побрёл домой. Эта неожиданная отлучка из Москвы, зимой, окончательно повергла меня в недоумение. Моя добрая тётушка заметила мне за обедом, что я всё ожидаю чего-то и гляжу на пирог с капустой, как будто в первый раз отроду его вижу. «Pierre, vous n’etes pas amoureux?» — воскликнула она наконец, предварительно удалив своих компаньонок. Но я успокоил её: нет, я не был влюблён.

Прошло дня три. Меня подмывало пойти к Ратчам; мне сдавалось, что в их доме я должен был найти разгадку всего, что меня занимало, что я понять не мог… Но мне пришлось бы опять встретиться с ветераном… Эта мысль меня удерживала. Вот в один ненастный вечер — на дворе злилась и выла февральская вьюга, сухой снег по временам стучал в окна, как брошенный сильною рукою крупный песок, — я сидел в моей комнатке и пытался читать книгу. Мой слуга вошёл и не без некоторой таинственности доложил, что какая-то дама желает меня видеть. Я удивился… дамы меня не посещали, особенно в такую позднюю пору; однако велел просить. Дверь отворилась, и быстрыми шагами вошла женщина, вся закутанная в лёгкий летний плащ и жёлтую шаль. Порывистым движением сбросила она с себя эту шаль и этот плащ, занесённый снегом, и я увидел пред собой Сусанну. Я до того изумился, что слова не промолвил, а она приблизилась к окну и, прислонившись к стене плечом, осталась неподвижною; только грудь судорожно поднималась и глаза блуждали, и с лёгким оханьем вырывалось дыхание из помертвелых губ. Я понял, что не простая беда привела её ко мне; я понял, несмотря на своё легкомыслие и молодость, что в этот миг предо мной завершалась судьба целой жизни — горькая и тяжёлая судьба.

— Сусанна Ивановна, — начал я, — каким образом…

Она внезапно схватила мою руку своими застывшими пальцами, но голос изменил ей. Она вздохнула прерывисто и потупилась. Тяжёлые космы чёрных волос упали ей на лицо… Снежная пыль ещё не сошла с них.

— Пожалуйста, успокойтесь, сядьте, — заговорил я опять, — вот тут, на диване. Что такое случилось? Сядьте, прошу вас.

— Нет, — промолвила она чуть слышно и опустилась на подоконник. — Мне здесь хорошо… Оставьте… Вы не могли ожидать… но если б вы знали… если б я могла… если б…

Она хотела переломить себя, но с потрясающею силой хлынули из глаз её слёзы — и рыдания, поспешные, жадные рыдания огласили комнату. Сердце во мне перевернулось… Я потерялся. Я видел Сусанну всего два раза; я догадывался, что нелегко ей было жить на свете, но я считал её за девушку гордую, с твёрдым характером, и вдруг эти неудержимые, отчаянные слезы… Господи! Да так плачут только перед смертью!

Я стоял сам, как к смерти приговорённый.