Несчастье моё началось тогда же. Г-н Ратч не любил моей матери, и она его не любила. Он женился на ней из-за денег, а она должна была повиноваться. Г-н Колтовской, вероятно, нашёл, что таким образом всё устроилось к лучшему — „la position etait regularisee“. Помню, накануне свадьбы — мать моя и я — мы обе, обнявшись, проплакали почти целое утро — горько, горько и молча. Не диво, что она молчала… Что могла она сказать мне? Но что я её не расспрашивала — это доказывает только то, что несчастные дети умнеют скорее счастливых… на свою беду.
Г-н Колтовской продолжал заниматься моим воспитанием и даже понемногу приблизил меня к своей особе. Он со мной не разговаривал… но утром и вечером, стряхнув двумя пальцами с своего жабо табачные пылинки, он теми же двумя пальцами, холодными как лёд, трепал меня по щеке и давал мне какие-то тёмные конфетки, тоже с запахом амбры, которых я никогда не ела. Двенадцати лет от роду я стала его лектрисой, „sa petite lectrice“. Я читала ему французские сочинения прошлого столетия, мемуары Сен-Симона, Мабли, Реналя, Гельвеция, переписку Вольтера, энциклопедистов, ничего, конечно, не понимая, даже тогда, когда он, осклабясь и зажмурясь, приказывал мне: „relire ce dernier paragraphe, qui est bien remarquable!“ Иван Матвеич был совершенный француз. Он жил в Париже до революции, помнил Марию-Антуанетту, получил приглашение к ней в Трианон; видел и Мирабо, который, по его словам, носил очень большие пуговицы — „exagere en tout“ — и был вообще человек дурного тона —»en depit desa naissance" Впрочем, Иван Матвеич редко рассказывал о том времени; но раза два или три в год произносил, обращаясь к кривому старичку эмигранту, которого держал на хлебах и называл, бог знает почему, «М. le Commandeur», произносил своим неспешным, носовым голосом экспромт, некогда сказанный им на вечере у герцогини Полиньяк. Я помню только первые два стиха… (дело шло о параллели между русскими и французскими): L’aigle se plait aux regions austeres, Ou le ramier ne saurait habiter…
— Digne de M. de Saint Aulaire! — всякий раз восклицал M. le Commandeur.
Иван Матвеич до самой смерти казался моложавым: щёки у него были розовые, зубы белые, брови густые и неподвижные, глаза приятные и выразительные: светлые чёрные глаза, настоящий агат; он вовсе не был капризен и обходился со всеми, даже со слугами, очень учтиво… Но боже мой! как мне было тяжело с ним, с какою радостью я всякий раз от него уходила, какие нехорошие мысли возмущали меня в его присутствии! Ах, я не была в них виновата!.. Не виновата я в том, что из меня сделали…
Г-ну Ратчу, после его свадьбы, был отведён флигель недалеко от господского дома. Я жила там с моею матерью. Невесело было мне и там. У неё скоро родился сын, тот самый Виктор, которого я вправе считать и называть моим врагом. С самого его рождения здоровье моей матушки, и прежде слабое, уже не поправилось. Г-н Ратч в то время не считал нужным выказывать ту весёлость, которой он теперь предаётся: он имел вид постоянно суровый и старался прослыть за дельца. Со мной он был жесток и груб. Я чувствовала удовольствие, когда уходила от Ивана Матвеича; но и свой флигель я покидала охотно… Несчастная моя молодость! Вечно от одного берега к другому, и ни к которому не хочется пристать! Бывало, бежишь через двор, зимой, по глубокому снегу, в холодном платьице, бежишь в господский дом к Ивану Матвеичу на чтение и словно радуешься… А придёшь, увидишь эти большие унылые комнаты, эти пёстрые штофные мебели, этого приветливого и бездушного старика в шёлковой «дульетке» нараспашку, в белом жабо и белом галстуке, с маншетками на пальцах, с «супсоном» пудры (так выражался его камердинер) на зачёсанных назад волосах, захватит тебе дыхание этот душный запах амбры, и сердце так и упадёт. Иван Матвеич сидел обыкновенно в просторных вольтеровских креслах; на стене, над его головой, висела картина, изображавшая молодую женщину с ясным и смелым выражением лица, одетую в богатый еврейский костюм и всю покрытую драгоценными камнями, жемчугом… Я часто заглядывалась на эту картину, но только впоследствии узнала, что это был портрет моей матери, писанный её отцом по заказу Ивана Матвеича. Изменилась же она с того времени! Умел он сломить и уничтожить её! «И она его любила! Любила этого старика! — думалось мне… — Как это возможно! Его любить!» А между тем, когда я вспоминала иные взгляды матушки, иные недомолвки и невольные движения… «Да, да, она любила его!» — твердила я с ужасом. Ах, не дай бог никому испытывать такие ощущения!
Каждый день я читала Ивану Матвеичу, иногда три, четыре часа сряду… Мне было вредно так много и так громко читать. Доктор наш боялся за мою грудь и даже однажды доложил об этом Ивану Матвеичу. Но тот только улыбнулся (то есть нет: он никогда не улыбался, а как-то завастривал и выдвигал вперёд губы) и сказал ему: «Vous ne savez pas ce qu’il y a de ressources danscette jeunesse». — «Однако в прежние годы M. le Commandeur…» — осмелился было заметить доктор. Иван Матвеич опять усмехнулся: «Vous revez, mon cher, — перебил он его, — le Commandeur n’a plus de dents et il crache a chaque mot. J’aime les voix jeunes».
И я продолжала читать, хоть и много кашляла по утрам и по ночам…