Кто скажет, что её убило: оскорблённое ли самолюбие, тоска ли безвыходного положения, или, наконец, самоё воспоминание о том первом, прекрасном, правдивом существе, которому она, на утре дней своих, так радостно отдалась, который так глубоко был в ней уверен и так уважал её? Кто знает: быть может, в то самоё мгновенье, когда мне казалось, что над её мёртвыми устами носилось восклицание: «Он не пришёл!», быть может, её душа уже радовалась тому, что ушла сама к нему, к своему Мишелю? Тайны человеческой жизни велики, а любовь самая недоступная из этих тайн… но всё-таки до сих пор, всякий раз, когда образ Сусанны возникает предо мной, я не в силах подавить в себе ни сожаления к ней, ни упрёка судьбе, и уста мои невольно шепчут: «Несчастная! несчастная!»