Несчастная

Несчастная

…Да, да, — начал Пётр Гаврилович, — тяжёлые то были дни… и не хотелось бы возобновлять их в памяти… Но я дал вам обещание; придётся всё рассказать. Слушайте.

Я жил тогда (зимою 1835 года) в Москве, у тётушки, родной сестры покойной матушки. Мне было восемнадцать лет: я только что перешёл со второго на третий курс «словесного» факультета (в то время он так назывался) в Московском университете. Тётушка моя была женщина тихая и кроткая, вдова. Она занимала большой деревянный дом на Остоженке, тёплый-претёплый, каких, я полагаю, кроме Москвы нигде не найдёшь, и почти ни с кем не видалась, сидела с утра до вечера в гостиной с двумя компаньонками, кушала цветочный чай, раскладывала пасьянс и то и дело приказывала покурить. Компаньонки бежали в переднюю, несколько минут спустя старый слуга в ливрейном фраке приносил медный таз с пучком мяты на раскалённом кирпиче и, торопливо выступая по узким половикам, поливал её уксусом. Белый пар обдавал его сморщенное лицо, он хмурился и отворачивался, а канарейки в столовой так и трещали, раздражённые шипением курева.

Тётушка очень любила и баловала меня, круглого сироту. Она отдала весь антресоль в полное моё распоряжение. Меблированы были мои комнаты весьма изящно, уж вовсе не по-студенчески: в спальне красовались розовые занавески, и кисейный полог с голубыми помпончиками возвышался над кроватью. Эти помпончики меня, признаюсь, несколько смущали: по моему понятию, подобные «нежности» должны были уронить меня в глазах моих товарищей. Они и без того прозвали меня институткой: я никак не мог заставить себя курить табак. Занимался

я, что греха таить, плохо, особенно в начале курса: много выезжал. Тётушка подарила мне широкие генеральские сани с медвежьею полостью и пару откормленных вяток. «Благородные» дома я посещал редко, но в театре был как свой — и пропасть поедал пирожков по кондитерским. Со всем тем я никаких бесчинств себе не позволял и вёл себя скромно, «en jeune homme de bonne maison». Я бы ни за что не согласился огорчить мою добрую тётушку; к тому же и кровь у меня довольно спокойно обращалась в жилах.

Я с ранних лет пристрастился к шахматам; о теории не имел понятия, а играл недурно. Однажды в кофейной мне пришлось быть свидетелем продолжительной шахматной баталии между двумя игроками, из которых один, белокурый молодой человек лет двадцати пяти, мне показался сильным. Партия кончилась в его пользу; я предложил ему сразиться со мной. Он согласился… и в течение часа разбил меня, шутя, три раза сряду.

— У вас есть способность к игре, — промолвил он учтивым голосом, вероятно заметив страдание моего самолюбия, — но вы дебютов не знаете. Вам надо книжку почитать, Аллгайера или Петрова.

— Вы думаете? Но где могу я такую книжку достать?

— Приходите ко мне; я вам дам.

Он назвал себя и сказал, где квартирует. На другой день я отправился к нему, а неделю спустя мы уже почти не расставались.