Сусанна ничего не ответила Элеоноре Карповне — она даже не поглядела на неё и только слегка, под опущенными веками, повела глазами в её сторону. По одному этому движению, — по движению её зрачков, — я мог понять, какого рода чувства Сусанна питала ко второй супруге своего вотчима… И я опять чему-то порадовался.
Между тем дуэт кончился. Фустов встал и, нерешительными шагами приблизившись к окну, возле которого мы сидели с Сусанной, спросил её, получила ли она от Ленгольда ноты, которые тот обещался выписать из Петербурга.
— Попурри из «Роберта-Дьявола», — прибавил он, обращаясь ко мне, — из той новой оперы, о которой теперь все так кричат.
— Нет, не получила, — отвечала Сусанна и, повернувшись лицом к окну, поспешно прошептала: — Пожалуйста, Александр Давыдыч, прошу вас, не заставляйте меня играть сегодня! я совсем не расположена.
— Что такое? «Роберт-Дьявол» Мейербера! — возопил подошедший к нам Иван Демьяныч, — пари держу, что вещь отличная! Он жид, а все жиды, так же как и чехи, урождённые музыканты! Особенно жиды. Не правда ли, Сусанна Ивановна? Ась? Ха-ха-ха-ха!
В последних словах г. Ратча, и на этот раз в самом его хохоте, слышалось нечто другое, чем обычное его глумление, — слышалось желание оскорбить. Так по крайней мере мне показалось и так поняла его Сусанна. Она невольно дрогнула, покраснела, закусила нижнюю губу. Светлая точка, подобная блеску слезы, мелькнула у ней на реснице, и, быстро поднявшись, она вышла вон из комнаты.
— Куда же вы, Сусанна Ивановна? — закричал ей вслед г. Ратч.
— А вы оставьте её, Иван Демьяныч, — вмешалась Элеонора Карповна. — Wenn sie einmal so etwas im Kopf hat…
— Натура нервозная, — промолвил Ратч, повернувшись на каблуках, и шлёпнул себя по ляжке, — plexus Solaris страдает. О! да вы не смотрите так на меня, Пётр Гаврилыч! Я и анатомией занимался, ха-ха! Я и лечить могу! Спросите вот Элеонору Карповну… Все её недуги я излечиваю! Такой у меня есть способ.
— А вы все должны шутки шутить, Иван Демьяныч, — отвечала та с неудовольствием, между тем как Фустов, посмеиваясь и приятно покачиваясь, глядел на обоих супругов.
— И почему же не шутить, mein Mutterchen? — подхватил Иван Демьяныч. — Жизнь нам дана для пользы, а больше для красы, как сказал один известный стихотворец. Колька, утри свой нос, дикобраз!
— Я сегодня по твоей милости был в весьма неловком положении, — говорил я в тот же вечер Фустову, возвращаясь с ним домой. — Ты мне сказал, что эта… как бишь её? Сусанна — дочь господина Ратча, а она его падчерица.
— В самом деле! Я тебе сказал, что она его дочь? Впрочем… не всё ли равно?
— Этот Ратч, — продолжал я… — Ах, Александр! как он мне не нравится! Заметил ты, с какой он особенной насмешкой отозвался сегодня при ней о жидах? Разве она… еврейка?
Фустов шёл впереди, размахивая руками, было холодно, снег хрустел, как соль, под ногами.
— Да, помнится, что-то такое я слышал, — промолвил он наконец… — Её мать была, кажется, еврейского происхождения.
— Стало быть, господин Ратч женился в первый раз на вдове?
— Вероятно.
— Гм… А этот Виктор, что не пришёл вчера, тоже его пасынок?
— Нет… это настоящий его сын. Впрочем, я, ты знаешь, в чужие дела не вмешиваюсь и не люблю расспрашивать. Я не любопытен.
Я прикусил язык. Фустов всё спешил вперёд. Подходя к дому, я нагнал его и заглянул ему в лицо.
— А что? — спросил я, — Сусанна, точно, хорошая музыкантша?
Фустов нахмурился.
— Она хорошо играет на фортепиано, — проговорил он сквозь зубы. — Только она очень дика, предваряю! — прибавил он с лёгкою ужимкой. Он словно раскаивался в том, что познакомил меня с нею.
Я умолк, и мы расстались.
На следующее утро я опять отправился к Фустову. Сидеть у него по утрам стало для меня потребностью. Он принял меня ласково по обыкновению, но о вчерашнем посещении — ни слова! Как воды в рот набрал. Я принялся перелистывать последний № «Телескопа».
Новое лицо вошло в комнату. Оно оказалось тем самым сыном г. Ратча, Виктором, на отсутствие которого накануне пенял его отец.
Это был молодой человек, лет восемнадцати, уже испитой и нездоровый, с сладковато-наглою усмешкой на нечистом лице, с выражением усталости в воспалённых глазках. Он походил на отца, только черты его были меньше и не лишены приятности. Но в самой этой приятности было что-то нехорошее. Одет он был очень неряшливо, на мундирном сюртуке его недоставало пуговицы, один сапог лопнул, табаком так и разило от него.
— Здравствуйте, — проговорил он сиплым голосом и с теми особенными подёргиваньями плеч и головы, которые я всегда замечал у избаловавшихся и самоуверенных молодых людей. — Думал в университет, а попал к вам. Грудь что-то заложило. Дайте-ка сигарку. — Он прошёл через всю комнату, вяло волоча ноги и не вынимая рук из карманов панталон, и грузно бросился на диван.