Андрей Гаврилыч все время молчал и улыбался какой-то виноватой улыбкой. Когда-то, в дни молодости, он очень ревновал Мумму к Образову и почему-то боялся его. Теперь, конечно, никакой опасности не представлялось, но жуткое и фальшивое чувство сохранилось. Образов принадлежал к типу тех странных русских людей, от которых всю жизнь ожидают чего-то особенного и необыкновенного.
Обед прошел шумно и весело. Говорил, конечно, один Образов, а Бурнашев демонстративно молчал и только изредка улыбался своей ехидной улыбкой. Мумма с затаенной тревогой наблюдала за Нинкой-буржуйкой, которая довольно бесцеремонно рассматривала гостя, как в зоологическом саду рассматривают редких зверей. Ее немного огорчило и шокировало, что Образов по-прежнему глотал водку рюмку за рюмкой, все больше краснел и начал хохотать неестественно-громким голосом.
— Да, так вот вы какие… — повторял он, обращаясь к наблюдавшей его молодежи. — Чистенькие, вымытые… да… Очень хорошо. Значит, всякому овощу свое время… Так я говорю. Мумма?
Дурной привычкой Образова было задавать вопросы и отвечать на них самому. Вообще он не привык стесняться, и Мумма даже незаметно отодвинулась от него.
— Да, были хорошие люди… — повторял Образов с тяжелым вздохом. — Иных уж нет, а те далече.
Бурнашев долго молчал, а потом неожиданно привязался к какой-то фразе. Образов с удивлением посмотрел на него и добродушно проговорил:
— Я не люблю спорить… Мое время прошло.
— Это, может быть, очень великодушно с вашей стороны, — заметил Бурнашев, — но манера не отвечать на вопросы — это плохое доказательство.
— А если я не желаю вам ничего доказывать? Да, не же-ла-ю…
Бурнашев только пожал плечами. Мумма смотрела на него умоляющими глазами. Все притихли. Андрей Гаврилыч с самым глупым видом катал шарики из черного хлеба. Это была одна из его дурных привычек, всегда возмущавшая Мумму. Хорошо еще, что Образов никогда не замечал, что делалось вокруг него.
Обед, к общему удовольствию, кончился благополучно, и все вздохнули свободно.
Когда гость и хозяин ушли после обеда в кабинет курить сигары, Нинка-буржуйка с удивлением увидела, что мать плачет.
— Мама, что с тобой? Мумма только махнула рукой.
— Ах, Нина, сейчас ты меня не поймешь… У старых людей свои мысли и своя логика. Могу только пожалеть, что ты не увидишь того, что в свое время переживали мы… да…
Бурнашев остался в столовой и с обиженно-ядовитым выражением лица наблюдал происходившую чувствительную сцену. Да, его присутствия милые хозяйки не замечали, и ему, по примеру милого хозяина, остается одно: катать хлебные шарики. Он демонстративно поднялся и начал прощаться. Верхом неприличия было то, что его не удерживали. Когда Мумма вышла проводить его в переднюю и с официальной любезностью хозяйки дома спросила, почему он торопится уходить, Бурнашев с рассчитанной грубостью проговорил:
— У меня, знаете… да… у меня разболелся живот.
А из кабинета доносилось ровное и густое гудение, точно туда залетел громадный шмель.
Мумму интересовало, зачем Образов вернулся в Петербург и что предполагает делать. Спросить об этом прямо она не решилась. Между ними уже легла громадная полоса жизни, мешавшая взаимному пониманию. В самом деле, что думает этот странный человек? Чем больше думала Мумма на эту тему, тем сильнее ей делалось жаль друга юности. Да, над его седевшей головой уже витало холодное и обидное одиночество бесприютной старости. На эту тему Мумма пробовала говорить с мужем, но Андрей Гаврилыч только разводил руками и повторял стереотипную фразу, какой отвечают непонимающие мужики:
— А кто его знает…
— Но ведь такое одиночество ужасно?
— Что же, сам виноват, если не умел вовремя устроиться иначе.
— Какой ты странный… Разве можно судить таких людей по обычному шаблону. Он мне прямо сказал, что ему просто было некогда подумать о личном счастье.
— Ну, этого мы еще не знаем и будем спорить о неизвестном.
— Есть вещи, которые проделывают одинаково умные и глупые люди. А затем, я даже не вижу оснований, чтобы непременно все женились или выходили замуж… да. Возьми Англию, там уже образовался так называемый третий пол, то есть целый класс девушек, которые, выражаясь по-немецки, никогда не получат мужа.
Мумма не могла понять этого вынужденного безбрачия и протестовала с женским азартом. В самом деле, такой выдающийся по душевному складу человек и должен влачить свое существование бобылем, — Мумма подумала именно этой заученной книжной фразой.