— Ну, уж это ты того: «ах, оставьте!» — авторитетно проговорил Ярослав.
— Анатолий Денисыч — гений! — с азартом вмешался Олег и даже покраснел от волнения. — Да, гений…
— Да? — иронически удивилась Нинка-буржуйка. — Скажите, пожалуйста, а я-то, глупая, и не замечала… Не могу не отдать ему справедливости, что он удивительно искусно скрывает свою гениальность.
Андрей Гаврилыч не вмешивался в спор и только улыбался. Мумма заметила, что Лия смотрит на отца и тоже начинает улыбаться. Последнее задело ее за живое.
— Анатолий Денисыч пишет громадное сочинение… — вызывающе проговорила она, глядя на мужа. — Да-с, сочинение.
— А можно узнать, о чем он именно пишет? — спросил Андрей Гаврилыч, продолжая улыбаться.
— Он… он не из того сорта людей, которые, как курица, высидят какого-нибудь болтуна и будут кричать <на всю улицу.
— Он нам читал некоторые отрывки, Мумма, — поддержал мать Ярослав. — Действительно гениально… Но, к сожалению, мы не имеем права прежде времени раскрывать основные идеи его труда.
— Скрытый гений, как бывает скрытая теплота, — съязвила Нинка-буржуйка. — С этим ничего не поделаешь… Остается вера, как во все чудеса.
— И даже очень глупо! — вспылил Ярослав. — Анатолий Денисыч не виноват, что есть такие люди, то есть женщины, которые… которые…
— Я договорю за тебя, — перебила Нинка-буржуйка, — «которые глупы, как пробка». Да?
— Мадам, не смею с вами спорить…
— Господа, довольно, — вступилась Мумма. — Вы начинаете говорить друг другу дерзости, а это плохое доказательство в спорах.
Несмотря на ее старания потушить огонь, неприятный разговор о гении поднимался с новый силой несколько раз, и зачинщицей опять являлась Нинка-буржуйка, видимо, старавшаяся угодить отцу. Один Вадим мрачно отмалчивался. Отец не обращал на него внимания, что опять волновало Мумму. Все-таки человек приехал поздравить отца, а он даже не хочет его замечать.
Спор закончился неожиданным заявлением Нинки-буржуйки:
— Все вы, господа, непротивленыши… Не правда ли, папа? А этот Анатолий Денисыч является вождем этого несчастного стада.
— Нина, довольно, — строго остановила ее Мумма. — Нужно уважать чужие убеждения… да. А критиковать других можно только тогда, если ты в состоянии стать на их точку зрения. Да.
— Мне жаль папу, которому приходится выслушивать всякую декадентскую галиматью, — не унималась Нинка-буржуйка. — Больничный бред ницшеанства, проникновенное бормотание пьяного босячества, политико-экономический мистицизм, безумный эгоизм в основе переоценки всех ценностей, новейшая эстетика при закрытых дверях, горячечные галлюцинации декадентства…
— Нинка, заткни фонтан своего красноречия! — накинулся на нее Ярослав. — Это скучно даже для нашего мыслящего реалиста…
— Меня ты можешь оставить в покое, — с улыбкой заметил Андрей Гаврилыч. — Я уже давно привык ко всему и все-таки навсегда останусь мыслящим реалистом… Я горжусь последним.
— Господа, вы забываете, что папа сегодня именинник, — проговорил Вадим и со скучающим видом зевнул. — Не следует огорчать человека в такие торжественные минуты…
— Вадим?! — взмолилась Мумма, ожидая семейной сцены.
Но Андрей Гаврилыч только посмотрел на нее грустными глазами и, ничего не ответив, покатился из столовой.
Лия демонстративно поднялась и ушла в свою комнату. Чтобы сорвать сердце, Мумма накинулась на Нинку-буржуйку:
— Это все ты! Да, ты, ты! Я могу только удивляться, зачем ты приехала к нам?
— Мумма, ты меня гонишь?
Все разом накинулись на Нинку-буржуйку, но она решила дорого продать свою жизнь и отчаянно защищалась.
— Вы — непротивленыши, декаденты, выродки… да!.. Туразовский дом являлся чем-то вроде караван-сарая для
всевозможных модных течений. Это объяснялось живым, увлекающимся характером Муммы, которая не могла слышать равнодушно о чем-нибудь новом. Последовательно, как по ступенькам, шла через позитивизм, утилитарианизм, народничество, марксизм, пока окончательно не застряла в непроходимых дебрях ницшеанства, толстовщины, декадентства и босяцкой проникновенной философии. Как это все укладывалось у нее в голове — не мог объяснить ни один философ. Но это было так. Дело в том, что Мумма привязывала каждую теорию к какому-нибудь живому лицу, и почему-то случалось всегда так, что носителем новой идеи являлся мужчина. Женщин-философов, как известно, до сих пор еще не было, и Мумме, несмотря на то, что она была ярая феминистка, поневоле приходилось верить поработителям женщин — мужчинам, как она верила больше врачам-мужчинам.
Милая Мумма, как она страдала, перелезая с одной ступеньки на другую. Происходило что-то вроде переезда на новую квартиру, причем старая мебель ломалась, являлась смутная тоска о насиженном угле и неопределенный страх пред будущим. Но история требует жертв, как уверяла себя Мумма, и приспособляемость с годами утратила свою эластичность.