Вадим продолжал нервничать и безжалостно изводил мать. По наружности он не походил ни на мать, ни на отца, — длинный, вихлястый, весь какой-то серый. Его вытянутое лицо, едва тронутое чахлой растительностью, всегда имело раздражительное выражение.
— Вот что, Вадим, — заговорила Мумма, собравшись с силами. — Я не понимаю, зачем ты приехал?
— Как зачем? Выправлять тятенькины именины… Ведь у вас все на купеческую руку, хотя вы и считаете себя интеллигентами, а по купечеству должно уважать родителев. Да и посмотреть на мыслящих реалистов интересно…
— Немного уж их осталось, и ты напрасно имеешься, Вадим… Да, каждый год собирается все меньше и меньше. Ты не можешь себе представить, как это тяжело и грустно, когда убывают такие дорогие и близкие люди, а остающиеся в живых ждут своей очереди. Прошлой зимой умер Егоров… Помнишь, такой высокий, худой?
— Что-то такое помню…
— Ах, какой был человек!.. Какая чудная, светлая душа… Потом весной почти в одно время умерли Погода ев и Никонов. Летом умерла Елена Ивановна Грекова, с которой мы вместе жили в Вилюйске… Ракитин разбит параличом, у Бурцева грудная жаба… Какие все люди!..
— Бессмертие, Мумма, не обязательно — это, во-первых, а Есьвторых, удел всякой рухляди — уничтожаться в свое время.
— Ты меня оскорбляешь, Вадим… Ты сам отец и должен понимать, как тяжело переносить оскорбления от детей.
— Это уж закон природы: черная неблагодарность потомков…
Игорь и Олег воспользовались приездом отца и дедушкиными именинами и не пошли в гимназию. Они проспали чуть не до самого завтрака, потом принялись шалить и кончили ожесточенной дракой, потребовавшей вмешательства бабушки.
— Дети, как вам не стыдно?! — возмущалась Мумма, появляясь в дверях детской в позе римского трибуна. — Вы забываете, что вы уж большие…
— Мумма, я тебе стихи сегодня напишу, — говорил Олег, мальчик лет пятнадцати, занимавший в семье пост поэта.
— Хорошо, хорошо… Одевайтесь и не дурачьтесь. Стыдно. Студент Ярослав еще спал в своей комнате, потому что вернулся домой только в пять часов.
— Мумма, с именинником! — кричали сорванцы, когда бабушка ушла в коридор.
«Мыслящий реалист» сидел в своем кабинете, в кресле с колесами. У него был ревматизм сочленений, и двигаться он мог с величайшим трудом. По наружности это был почтит цветущий мужчина, несмотря на свои шестьдесят лет. Плотный, широкий в плечах, с типичным русским лицом. Длинные седые волосы придавали ему профессорский вид.
Стены кабинета сплошь были заняты полками с книгами. В простенках между ними висели портреты знаменитостей шестидесятых годов. Громадный письменный стол занимал почти половину комнаты и был завален тем ненужным хламом, какой набирается только на письменных столах.
Разговор в столовой велся настолько громко, что «мыслящий реалист» мог кое-что слышать, а об остальном догадываться. Он только пожимал плечами и думал вслух:
— Вот негодяй… а?
Ему всегда было обидно, когда дети начинали вышучивать Мумму, а теперь, кроме обиды, явилось еще сожаление. В доме давно установился слишком свободный тон благодаря убеждению Муммы, что нельзя стеснять детскую свободу. Теперь приходилось переносить результаты такого воспитания. Положим, в присутствии отца дети сдерживались, но было тем хуже, что они так много себе позволяли с матерью. Много раз «мыслящий реалист» хотел прекратить все эти выходки, но, как настоящий русский человек, ограничивался мелкими вспышками, а потом себя же чувствовал виноватым по нескольку дней.
Возмущенный поведением Вадима, Андрей Гаврилыч покатился на своем кресле в столовую с твердым намерением разделать негодяя на все корки, но по дороге вспомнил, что он сегодня именинник и что в такие дни все-таки неудобно поднимать семейные истории. В конце концов всех больше огорчилась бы та же Мумма, души не чаявшая в своем первенце.
«А ну его к черту, негодяя», — решил именинник, вкатываясь в столовую.
К завтраку собралась вся семья. Ярослав очень походил фигурой и наружностью на отца, хотя и старался подражать старшему брату по части недовольства. Вышла из своей комнаты Лия, немного заспанная и апатичная. Прибежали Олег и Игорь, счастливые тем, что не пошли в свою гимназию. Последней приехала Нинка-буржуйка, высокая и костлявая дама, походившая на брата Вадима.
— Ну, вот мы и все собрались, дети, — говорила Мумма, чтобы сказать что-нибудь.
— А Анатолий Денисович? — перебил ее Олег, поглядывая на покрасневшую Лию.
— Он днем занят и приедет только вечером, — коротко объяснила Мумма, сдерживая волнение. — Я говорю про свою семью, а он не член нашей семьи.
Все переглядывались, сдерживая улыбки, и Андрей Гаврилыч догадался, что от него что-то скрывают.
— Мне этот ваш Анатолий Денисович совсем не нравится, — брезгливо заметила Нинка-буржуйка. — Он и на мужчину не походит… Так, слизняк какой-то.