— Мыслящий реалист сегодня напоминает мне того опереточного короля Бобеша, у которого во всем государстве был всего один жук и которому этот единственный жук попал в стакан чая.
Мальчики не могли удержаться и прыснули.
— Замолчите, несчастные! — накинулась на них Нинка-буржуйка.
— Ох, страшно! — иронически отозвался Ярослав, набивая рот любимым ореховым тортом.
Мумма молчала, опустив глаза, а потом быстро поднялась и демонстративно вышла из комнаты. Ради сегодняшнего дня она не хотела поднимать семейной истории. Вадим в ее глазах продолжал оставаться тем ребенком, которого из приличия иногда журят и которому тем не менее прощается все.
— Козявки несчастные! — ругалась Нинка-буржуйка. — А тебе, Вадим, как старшему, уж совсем не к лицу говорить глупости. Мать бежит от вас…
Вадим сделал удивленное лицо, поднял брови и проговорил с самым невинным видом:
— При чем же я тут?! Может быть, у Муммы живот болит!
Мальчики замерли сначала от находчивости Вадима, а потом закатились неудержимым хохотом. Для них Вадим всегда являлся идеалом, и они копировали каждый его жест, интонации голоса и по неделям повторяли его остроумные словечки.
До самого вечера время тянулось мучительно медленно, как это всегда бывает, когда ждут обязательных гостей.
Получено было несколько поздравительных телеграмм. Первый звонок обманул всех: это был портной. От скуки Ярослав собрал мальчуганов в гостиной и принялся читать вслух критическую статью о Бальмонте. Он нарочно читал настолько громко, чтобы в кабинете «мыслящего реалиста» слышно было каждое слово.
— «…Бальмонт — залетная комета. Она повисла в лазури над сумраком, точно рубиновое ожерелье… И потом сотнями красных слез пролилось над заснувшей землей. Бальмонт — заемная роскошь кометных багрянцев на изысканно-нежных пятнах пунцового моха. Сладкий аромат розовеющих шапочек клевера, вернувших им память о детстве».
— Восхитительно, — шептал Олег.
— Проникновенно! — авторитетно подтвердил Игорь.
— Гениально, черт возьми! — восхищался Вадим. — Немного, а все сказано.
— Позвольте, господа, дайте кончить, — остановил эти неистовые восторги Ярослав. — Я продолжаю: «Он, то есть Бальмонт, разукрасил свой причудливый грот собранными богатствами. На перламутровых столах расставил блюда с рубиновыми орешками… Золотые фонарики вечности озарили. Он возлег в золотой короне. Ложем ему служит бледно-розовый коралл, и он ударял в лазурно-звонкие колокольчики. И он разбивал звонкие колокольчики рубиновыми орешками…»
— Фу, какая глупость! — послышался голос «мыслящего реалиста» из кабинета. — Будет, Ярослав!.. Меня просто начинает тошнить.
— Папа, значит, ты отрицаешь свободу человеческой мысли? — отозвался Ярослав. — Кажется, это не либерально.
— А ну вас, сумасшедших! — ворчал «мыслящий реалист».
— Н-не по-нра-ви-лось! — ехидно заметил Вадим, кивая головой в сторону отцовского кабинета. — Что делать, силой милому не быть…
Он взял лежавший на столике томик Ницше: «Так говорил Заратустра» и, перелистывая, проговорил:
— Попробуем почитать эту книжку… Например: «Счастье мужчины называется: „я хочу“. Счастье женщины называется: „он хочет“. И повиноваться должна женщина и присоединить глубину к поверхности своей. Поверхность — душа женщины, подвижная, беспокойная волна на мелкой воде». Гм, недурно. А вот далее: «Ты идешь к женщинам? Не забудь плетку!»
Он перевернул несколько страниц и с особенным удовольствием прочел:
— «…Для тебя, чародейка, я пел до сих пор, теперь — ты должна кричать для меня! Под такт плетки моей должна ты плясать и кричать».
— Не правда ли, как просто и ясно разрешен весь женский вопрос? Наша Мумма напрасно хлопотала целую жизнь, разрешая его.
— Не-го-дя-и! — слышалось из кабинета.
— Папа, ты опять лишаешь нас свободы слова? — вмешался Ярослав, не боявшийся отца. — Это уж рабство!
Раздавшийся в передней звонок прекратил начинавшуюся семейную бурю.
Это был сам Бурнашев.
Он входил всегда как-то крадучись и непременно оглядывался кругом своими близорукими глазами, точно боялся засады. И протягивал руку с нерешительной улыбкой, — он постоянно улыбался. По наступившей почтительной тишине в гостиной Мумма догадалась из своей комнаты, кто пришел.
«Ох, уж скорее бы», — подумала она.
Бурнашев отлично знал, что старик Туразов его ненавидит, но делал вид, что ничего не замечает, и сейчас отправился прямо в кабинет поздравить дорогого именинника.
— Благодарю, очень благодарю, — бормотал Андрей Гаврилыч.
У Бурнашева всегда была в запасе какая-нибудь сенсационная новость, которую он получал из верных источников, и всегда он начинал разговор стереотипной фразой:
— А вы слышали?