«Но зато в эту минуту, — продолжал он свои размышления, — всё это, разумеется, кончено… Я должен был показаться ей смешным…»
Эта мысль ему была неприятна — и он снова сердился… и на неё… и на себя. Возвратившись домой, он заперся в своём кабинете. Ему не хотелось видеться с Платошей. Добрая старушка раза два подходила к его двери — прикладывалась ухом к замочной скважине — и только вздыхала да шептала свою молитву…
«Началось! — думалось ей…— А ему всего двадцать пятый год… Ох, рано, рано!»
Весь следующий день Аратов был очень не в духе. «Что это, Яша? — говорила ему Платонида Ивановна, — ты сегодня какой-то растрёпанный?!» На своеобразном языке старушки выражение это довольно верно определяло нравственное состояние Аратова. Работать он не мог, да и сам не знал, чего ему желалось? То он опять поджидал Купфера (он подозревал, что Клара именно от Купфера получила его адрес… да и кто другой мог ей «много говорить» о нём?); то он недоумевал: неужели так и должно кончиться его знакомство с нею? то он воображал, что она ему напишет опять; то он себя спрашивал, не следует ли ему написать ей письмо, в котором он всё объяснит, — так как он всё же не желает оставить невыгодное о себе мнение… но, собственно — что объяснить? То он возбуждал в себе чуть не отвращение к ней, к её назойливости, дерзости; то ему снова представлялось это несказанно трогательное лицо и слышался неотразимый голос; то он припоминал её пенье, её чтенье — и не знал, прав ли он был в своём огульном осуждении? Одним словом: растрёпанный человек! Наконец это ему всё надоело — и он решился, как говорится, «взять на себя» и похерить всю эту историю, так как она, несомненно, мешала его занятиям и нарушала его покой. Не так-то легко далось ему исполнить это решение… Более нежели недели прошло, прежде чем он опять попал в обычную колею. К счастью, Купфер совсем не являлся: точно его и в Москве не было. Незадолго до «истории» Аратов начал заниматься живописью для фотографических целей; он с удвоенным рвением принялся за неё.
Так, незаметно, с некоторыми, как выражаются доктора, «возвратными припадками», состоявшими, например, в том, что он раз чуть не отправился с визитом к княгине, — прошло два… прошло три месяца… и Аратов стал прежним Аратовым. Только там, внизу, под поверхностью его жизни, что-то тяжёлое и тёмное тайно сопровождало его на всех его путях. Так большая, только что пойманная на крючок, но ещё не выхваченная рыба плывёт по дну глубокой реки под самой той лодкой, на которой сидит рыбак с крепкой лесою в руке.
И вот однажды, пробегая уже не совсем свежие «Московские ведомости», Аратов наткнулся на следующую корреспонденцию:
«С великим прискорбием, — писал некий местный литератор из Казани, — заносим мы в нашу театральную летопись весть о внезапной кончине нашей даровитой актрисы Клары Милич, успевшей в короткое время её ангажемента сделаться любимицей нашей разборчивой публики. Прискорбие наше тем сильнее, что г-жа Милич самовольно покончила со своей молодой, столь много обещавшей жизнью, — посредством отравления. И это отравление тем ужаснее, что артистка приняла яд в самом театре! Её едва довезли домой, где она, к общему сожалению, скончалась. В городе ходят слухи, что неудовлетворённая любовь довела её до этого страшного поступка».
Аратов тихонько положил номер газеты на стол. На вид он остался совершенно спокойным… но что-то разом толкнуло его в грудь и голову — и медленно поплыло потом по веем его членам. Он встал, постоял немного на месте — и опять сел, опять перечёл эту корреспонденцию. Потом он опять встал, лёг на кровать и, заложив руки за голову, как отуманенный, долго глядел на стену. Понемногу эта стена словно сгладилась… исчезла… и он увидал перед собою и бульвар под серым небом, и её в черной мантилье… потом её же на эстраде… увидал даже самого себя возле неё. То, что так сильно толкнуло его в грудь в первое мгновенье, стало теперь подниматься… подниматься к горлу… Он хотел откашляться, хотел позвать кого-нибудь — но голос изменил ему, — и, к собственному его изумлению, из его глаз неудержимо покатились слезы… Что вызвало эти слёзы? Жалость?
Раскаяние? Или просто нервы не выдержали внезапного потрясения? Ведь для него она была ничем? Не так ли?
«Да, может быть, это ещё неправда? — вдруг осенила его мысль. — Надо узнать! Но от кого? От княгини? Нет, от Купфера… от Купфера! Да его, говорят, в Москве нет? Всё равно! Сперва к нему надо!»
С этими соображениями в голове Аратов наскоро оделся, взял извозчика и поскакал к Купферу.
Не надеялся он его застать… а застал. Купфер точно отлучался из Москвы на некоторое время, но уже с неделю как вернулся и даже снова собирался посетить Аратова. Он встретил его с обычным радушием — и начал было ему что-то объяснять… но Аратов тотчас перебил его нетерпеливым вопросом:
— Ты читал? Правда?
— Что правда? — отвечал озадаченный Купфер.
— Насчёт Клары Милич?