Г-жа Миловидова удалилась. Оставшись наедине с Анной Семёновной, Аратов повторил ей свой спич; но с первого же взгляду поняв, что имеет дело с девушкой действительно образованной, не с купеческой дочкой, — несколько распространился — и выражения другие употребил; а под конец сам разволновался, покраснел и почувствовал, что сердце у
него застучало. Анна слушала его молча, положив руку на руку; печальная улыбка не сходила с её лица… горькое, непереболевшее горе сказывалось в этой улыбке.
— Вы знали мою сестру? — спросила она Аратова.
— Нет; я её собственно не знал, — отвечал он. — Виделся с нею и слышал её раз… но вашу сестру стоило раз увидеть и услышать…
— Вы хотите её биографию написать? — спросила опять Анна.
Аратов не ожидал этого слова; однако тотчас же ответил, что — отчего же нет? Но главное он хотел познакомить публику…
Анна остановила его движением руки.
— Это на что же? Публика ей без того много горя наделала; да и Катя только что начинала жить. Но если вы сами (Анна посмотрела на него и опять улыбнулась той же печальной, но уже более приветной улыбкой… она как будто подумала: да, ты внушаешь мне доверие)… если вы сами питаете к ней такое участие, то позвольте вас попросить прийти к нам сегодня вечером… после обеда. Я теперь не могу… так вдруг… Я соберусь с силами… Я попытаюсь… Ах, я слишком любила её!
Анна отвернулась; она готова была зарыдать. Аратов проворно поднялся со стула, поблагодарил за предложение, сказал, что придёт непременно… непременно! — и ушёл, унося в душе впечатление тихого голоса, кротких и грустных глаз — и сгорая томленьем ожидания.
Аратов в тот же день вернулся к Миловидовым и целых три часа пробеседовал с Анной Семёновной. Г-жа Миловидова ложилась спать тотчас после обеда — в два часа — и «отдыхала» до вечернего чаю, до семи часов. Разговор Аратова с сестрою Клары не был, собственно, беседой: она говорила почти одна, сперва с запинкой, с смущеньем, но потом с неудержимым жаром. Она, очевидно, боготворила свою сестру. Доверие, внушённое ей Аратовым, росло и крепло; она уже не стеснялась; она даже раза два, молча, всплакнула перед ним. Он казался ей достойным её откровенных сообщений и излияний… в её собственной глухой жизни ничего такого ещё не случалось!.. А он… он впивал каждое её слово.
Вот что он узнал… многое, конечно, из недомолвок… многое он дополнил сам.
В детстве Клара была, несомненно, неприятным ребёнком; и в девушках она была не многим мягче: своевольная,
вспыльчивая, самолюбивая, она не ладила особенно с отцом, которого презирала — и за пьянство и за бездарность. Он это чувствовал и не прощал ей этого. Музыкальные способности в ней оказались рано; отец не давал им ходу, признавая художеством одну живопись, в которой так мало сам преуспел, но которая кормила и его и семью. Мать свою Клара любила… небрежно, как няню; сестру обожала, хоть и дралась с ней и кусала её… Правда, она потом становилась на колени перед нею и целовала укушенные места. Она была вся — огонь, вся — страсть и вся — противоречие: мстительна и добра, великодушна и злопамятна; верила в судьбу — и не верила в бога (эти слова Анна прошептала с ужасом); любила всё красивое, а сама о своей красоте не заботилась и одевалась как попало; терпеть не могла, чтобы за ней ухаживали молодые люди, а в книгах перечитывала только те страницы, где речь идёт о любви; не хотела нравиться, не любила ласки и никогда ласки не забывала, как и не забывала оскорбления; боялась смерти и сама себя убила! Она говаривала иногда: «Такого, как я хочу, я не встречу… а других мне не надо!» — «Ну а если встретишь?» — спрашивала Анна. «Встречу… возьму». — «А если не дастся?» — «Ну, тогда… с собой покончу. Значит, не гожусь». Отец Клары (он иногда с пьяных глаз спрашивал у жены:
«От кого у тебя этот бесёнок черномазый? — не от меня!») — отец Клары, стараясь её сбыть поскорее с рук, просватал было её за богатого молодого купчика, преглупенького, — из «образованных». За две недели до свадьбы (ей было всего шестнадцать лет) она подошла к своему жениху, скрестивши руки и играя пальцами по локтям (любимая её поза), да вдруг как хлоп его по румяной щеке своей большой сильной рукой! Он вскочил и только рот разинул — надо сказать, что он был смертельно в неё влюблён… Спрашивает: «За что?» Она засмеялась и ушла. «Я тут же, в комнате, находилась, — рассказывала Анна, — была свидетельницей. Побежала за ней да говорю ей: «Катя, помилуй, что ты это?» А она мне в ответ: «Коли б настоящий был человек — прибил бы меня, а то — курица мокрая! И ещё спрашивает: за что? Коли любишь и не отомстил, так терпи и не спрашивай: за что? Ничего ему от меня не будет — во веки веков!» Так она замуж за него и не пошла. Тут же скоро она с той актрисой познакомилась — и оставила наш дом. Матушка поплакала — а отец только сказал: «Строптивую козу из стада вон!» И хлопотать, разыскивать не стал. Отец не понимал Клары. Меня она, накануне своего бегства, —. прибавила Анна, — чуть не задушила в своих объятиях — и всё повторяла: «Не могу! не могу иначе!.. Сердце пополам, а не могу. Клетка ваша мала… не по крыльям! Да и своей судьбы не минуешь…»