Лицо Купфера выразило сожаление.

— Да, да, брат, правда; отравилась! Такое горе! Аратов помолчал.

— Да ты тоже в газете вычитал? — спросил он, — или» может» быть, сам и ездил в Казань?

— Я ездил в Казань точно; мы с княгиней её туда отвезли. Она на сцену там поступила — и большой успех имела. Только до самой катастрофы я там не дожил… Я в Ярославе был.

— В Ярославле?

— Да. Я княгиню туда проводил… Она теперь в Ярославле поселилась.

— Но ты имеешь верные сведения?

— Вернейшие… из первых рук! Я в Казани с её семейством познакомился. Да постой, брат… тебя, кажется, это известие очень волнует? А, помнится, тебе Клара тогда не понравилась? Напрасно! Чудная была девушка — только голова! Бедовая голова! Очень я о ней сокрушался!

Аратов не промолвил слова, опустился на стул — и погодя немного попросил Купфера рассказать ему… Он запнулся.

— Что? — спросил Купфер.

— Да… всё, — ответил с расстановкой Аратов. — Вот хоть насчёт её семейства… и прочего. Всё, что знаешь!

— А это тебя интересует? Изволь!

И Купфер, по лицу которого вовсе нельзя было заметить» чтобы он уж очень гак сокрушался о Кларе, начал рассказывать.

Из его слов Аратов узнал, что настоящее имя Клары Милич было Катерина Миловидова; что отец её, теперь уже умерший, был штатным учителем рисования в Казани, писал плохие портреты и казённые образа — да к тому же слыл за пьяницу и за домашнего тирана… а ещё образованный человек!.. (тут Купфер самодовольно засмеялся, намекая тем на сделанный им каламбур); что после него остались, во-первых: вдова из купеческого рода, совсем глупая баба, прямо из комедий Островского; а во-вторых: дочь, гораздо старше Клары и на неё не похожая — девушка очень умная, только восторженная, больная, замечательная девушка — и преразвитая, братец ты мой! Что живут они обе — и вдова и дочь, безбедно, в порядочном домике, приобретённом от продажи тех плохих портретов и образов; что Клара… или Катя, как хочешь, с детских лет поражала всех своей даровитостью — но нрава была непокорного, капризного — и постоянно грызлась с отцом; что, имея врождённую страсть к театру, на шестнадцатом году убежала из родительского дома с актрисой…

— С актёром? — перебил Аратов.

— Нет, не с актёром, а с актрисой, к которой привязалась… Правда, у этой актрисы был покровитель, богатый и уже старый барин, который потому только на ней не женился, что сам был женат — да и актриса, кажется, была женщина замужняя. — Далее, Купфер сообщил Аратову, что Клара уже до приезда в Москву играла и пела на провинциальных театрах; что, потеряв свою приятельницу актрису (барин тоже, кажется, умер или опять с женой сошёлся — этого Купфер хорошенько не помнил…), познакомилась с княгиней, этой золотой женщиной, которую ты, друг мой, Яков Андреич, — прибавил с чувством рассказчик, — не умел оценить как следует; что, наконец, Кларе предложили ангажемент в Казани — и что она его приняла, хотя перед тем уверяла, что Москвы никогда не покинет! Зато, как казанцы её полюбили — даже удивительно! Что ни представление — букеты и подарок! букеты и подарок! Хлебный торговец, первый по губернии туз, тот даже золотую чернильницу преподнёс! — Купфер рассказал всё это с большим оживлением, не выказывая, впрочем, особой сентиментальности и перерывая речь вопросами: «Это тебе зачем?..» или: «Это на что?» — когда Аратов, слушавший его с пожирающим вниманием, требовал всё больших да больших подробностей. Всё было высказано наконец, и Купфер умолк, наградив себя за труд сигаркой.

— А отчего же она отравилась? — спросил Аратов. — В газете напечатано…

Купфер взмахнул руками. — Ну… этого я не могу сказать… Не знаю. А газета врёт. Вела себя Клара примерно… амуров никаких… Да и где с её гордостью! Горда она была — как, сам сатана — и неприступна! Бедовая голова! Тверда, как камень! Веришь ли ты мне — уж на что я её близко знал — а, никогда на её глазах слёз не видел!

«А я видел», — подумал про себя Аратов.

— Только вот что, — продолжал Купфер, — в последнее время я большую перемену в ней заметил: скучная такая стала, молчит, по целым часам слова от неё не добьёшься. Уж я её спрашивал: не обидел ли кто вас, Катерина Семёновна? Потому я знал её нрав: обиду перенести она не могла! Молчит, да и баста! Даже успехи на сцене её не веселили; букеты сыплются… а она и не улыбнётся! На золотую чернильницу взглянула раз — и в сторону! Жаловалась, что настоящей роли, как она её понимает, никто ей не напишет. И петь совсем бросила. Я, брат, виноват!.. передал ей тогда, что ты в ней школы не находишь. Но всё-таки… отчего она отравилась — непостижимо! Да и как отравилась!..

— В какой роли она… больше имела успеха? — Аратов хотел было узнать, в какой роли она выступила в последний раз, — но почему-то спросил другое.