— Ах, не надо, не надо…— прошептал он…— К чему?
Так прошёл целый день. За обедом Аратов много разговаривал с Платошей, расспрашивал её о старине, которую она, впрочем, и помнила и передавала плохо, так как не очень-то владела языком — и, кроме своего Яши, в течение своей жизни почти ничего не замечала. Она только радовалась тому, что вот он какой сегодня добрый да ласковый! К вечеру Аратов затих до того, что сыграл несколько раз с тёткой в свои козыри.
Так прошёл день…— зато ночь!!
Началась она хорошо; он скоро заснул — и когда тётка вошла к нему на цыпочках, чтобы трижды перекрестить его спящего — она это делала каждую ночь, — он лежал и дышал спокойно, как дитя. Но перед зарёю ему привиделся сон.
Ему снилось: он шёл по голой степи, усеянной камнями, под низким небом. Между камнями вилась тропинка; он пошёл по ней.
Вдруг перед ним поднялось нечто вроде тонкого облачка. Он вглядывается; облачко стало женщиной в белом платье с светлым поясом вокруг стана. Она спешит от него прочь. Он не видел ни лица её, ни волос… их закрывала длинная ткань. Но он непременно хотел догнать её и заглянуть ей в глаза. Только как он ни торопился — она шла проворнее его.
На тропинке лежал широкий, плоский камень, подобный могильной плите. Он преградил ей дорогу… Женщина остановилась. Аратов подбежал к ней. Она к нему обернулась — но он всё-таки не увидал её глаз… они были закрыты. Лицо её было белое, белое как снег; руки висели неподвижно. Она походила на статую.
Медленно, не сгибаясь ни одним членом, отклонилась она назад и опустилась на ту плиту… И вот Аратов уже лежит с ней рядом, вытянутый весь, как могильное изваяние — и руки его сложены, как у мертвеца.
Но тут женщина вдруг приподнялась — и пошла прочь. Аратов хочет тоже подняться… но ни пошевельнуться, ни разжать рук он не может — и только с отчаяньем глядит ей вслед.
Тогда женщина внезапно обернулась — и он увидал светлые, живые глаза на живом, но незнакомом лице. Она смеётся, она манит его рукою… а он всё не может пошевельнуться…
Она засмеялась ещё раз — и быстро удалилась, весело качая головою, на которой заалел венок из маленьких роз.
Аратов силится закричать, силится нарушить этот страшный кошемар…
Вдруг всё кругом потемнело… и женщина возвратилась к нему. Но это уже не та незнакомая статуя… это Клара. Она остановилась перед ним, скрестила руки — и строго и внимательно смотрит на него. Губы её сжаты — но Аратову чудится, что он слышит слова:
«Коли хочешь знать, кто я, поезжай туда!..»
«Куда?» — спрашивает он.
«Туда! — слышится стенящий ответ. — Туда!»
Аратов проснулся.
Он приподнялся в постели, зажёг свечку, стоявшую на ночном столике, — но не встал — и долго сидел, весь похолоделый, медленно осматриваясь кругом. Ему казалось, что с ним что-то свершилось с тех пор, как он лёг; что в него что-то внедрилось… что-то завладело им. «Да разве это возможно? — шептал он бессознательно. — Разве существует такая власть?»
Он не мог остаться в постели. Он тихонько оделся — и до утра пробродил по комнате. И странное дело! О Кларе он не думал ни минуты — и не думал оттого, что решился на другой же день ехать в Казань!
Он думал только об этой поездке; о том, как это сделать, и что с собою взять, — и как он там всё разыщет и узнает — и успокоится. «Не поедешь, — рассуждал он сам с собою, — Пожалуй, с ума сойдёшь!» Он боялся этого; боялся своих нервов. Он был уверен, что, как только он там «всё это» увидит воочию, всякие наваждения разлетятся — как тот ночной кошемар. «И всего-то на поездку пойдёт неделя…— думал он, — что такое неделя? а иначе не отделаешься».
Вставшее солнце осветило его комнату; но свет дневной не разогнал налёгших на него ночных теней и не изменил его решения.
С Платошей чуть не сделался удар, когда он сообщил ей это решение. Она даже на корточки присела… ноги у ней подкосились. «Как в Казань? зачем в Казань?» — шептала она, выпучив и без того слепые глаза. Она бы не больше удивилась, если б узнала, что её Яша женится на соседней булочнице или уезжает в Америку.
— И надолго в Казань?
— Я через неделю вернусь, — отвечал Аратов, стоя в полуоборот к тётке, всё ещё сидевшей на полу.
Платонида Ивановна хотела ещё возражать — но Аратов совершенно неожиданным и необыкновенным образом закричал на неё.
— Я не ребёнок, — закричал он и весь побледнел, и губы его задрожали, и глаза сверкнули злобно. — Мне двадцать шестой год, я знаю, что делаю, — я волен делать что хочу! Я никому не позволю… Дайте мне денег на дорогу, приготовьте чемодан с бельём и платьем… и не мучьте меня! Я через неделю вернусь, Платоша, — прибавил он более мягким голосом.