Фабий остался в студии. Он чувствовал странное, ему самому непонятное смущение. Пребывание Муция под его кровом, пребывание, на которое он, Фабий, сам напросился, стесняло его. И не то, чтобы он ревновал… возможно ли было ревновать Валерию! — но в своём друге он не узнавал прежнего товарища. Всё это чуждое, неизвестное, новое, что Муций вынес с собою из тех далёких стран — и что, казалось, вошло ему в плоть и кровь, — все эти магические приёмы, песни, странные напитки, этот немой малаец, самый даже пряный запах, которым отдавало от одежды Муция, от его волос, от его дыхания, — все это внушало Фабию чувство, похожее на недоверчивость, пожалуй, даже на робость. И отчего этот малаец, служа за столом, с таким неприятным вниманием глядит на него, Фабия? Право, иной мог бы подумать, что он понимает по-итальянски. Муций говорил о нём, что, поплатившись языком, этот малаец принёс великую жертву — и зато обладает теперь великою силой. Какою силою? И как он мог приобрести её ценою языка? Всё это очень странно! Очень непонятно! Фабий пошёл к жене в спальню; она лежала на постели, одетая — но не спала. Услышав его шаги, она вздрогнула, потом опять обрадовалась ему так же, как и в саду. Фабий сел возле кровати, взял Валерию за руку и, помолчав немного, спросил её: какой это необыкновенный сон напугал её нынешней ночью? И был ли он вроде того сна, о котором рассказывал Муций? Валерия покраснела и поспешно промолвила: «О нет! нет! я видела… какое-то чудовище, которое хотело растерзать меня». — «Чудовище? В образе человека?» — спросил Фабий. «Нет, зверя… зверя!» — и Валерия отвернулась и скрыла в подушки своё пылавшее лицо. Фабий ещё некоторое время подержал руку жены; молча поднёс её к губам своим — и удалился.
Невесело провели этот день оба супруга. Казалось, что-то тёмное нависло над их головами… но что это было — они назвать не могли. Им хотелось быть вместе — словно опасность им грозила; а что сказать друг другу — они не знали. Фабий попытался было взяться за портрет, читать Ариоста, поэма которого, недавно перед тем появившаяся в Ферраре, уже гремела по Италии; но ничего не удавалось…
Поздно вечером, к самому ужину, вернулся Муций.
Он казался спокойным и довольным — но рассказывал мало; всё больше расспрашивал Фабия о прежних общих знакомых, о немецком походе, об императоре Карле; говорил о своём желании съездить в Рим, посмотреть на нового папу. Он опять предложил Валерии ширазского вина — и, в ответ на её отказ, промолвил, словно про себя: «Теперь уже не нужно». Вернувшись с женою в спальню, Фабий скоро заснул… и, проснувшись час спустя, мог убедиться, что никто не разделял его ложа: Валерии не было с ним. Он быстро приподнялся — и в то же мгновенье увидел жену, в ночном платье, входившую из сада в комнату. Луна светила ярко, хотя незадолго перед тем пробежал лёгкий дождик. С закрытыми глазами, с выражением тайного ужаса на неподвижном лице, Валерия приблизилась к постели и, ощупав её протянутыми вперёд руками, легла поспешно и молча. Фабий обратился к ней с вопросом — но она ничего не ответила; казалось, она спала. Он коснулся её — и почувствовал на её одежде, на её волосах, дождевые капли — а на подошвах её обнажённых ног — песчинки. Тогда он вскочил и побежал в сад через полуоткрытую дверь. Лунный, до жёсткости яркий свет обливал все предметы. Фабий оглянулся — и увидел на песку дорожки следы двойной пары ног — одна пара была босая, и вели эти следы к беседке из жасминов, находившейся в стороне между павильоном и домом. Он остановился в недоумении — и вот внезапно снова раздаются звуки той песни, которую он уже слышал в прошлую ночь! Фабий вздрагивает, вбегает в павильон… Муций стоит посреди комнаты и играет на скрипке. Фабий бросается к нему.
— Ты был в саду, ты выходил, твоё платье мокро от дождя?
— Нет… не знаю… кажется… не выходил… — с расстановкой отвечает Муций, словно удивлённый приходом Фабия и его волнением.
Фабий схватывает его за руку.
— И почему ты опять играешь эту мелодию? Разве ты опять видел сон?
Муций взглядывает на Фабия с тем же удивлением — и молчит.
— Отвечай же!
— Месяц стал, как круглый щит —
бормочет Муций нараспев, как бы в забытьи.
Фабий отступил шага на два, уставился на Муция, подумал… и вернулся в дом, в спальню.
Склонив голову на плечо и бессильно раскинув руки, Валерия спала тяжёлым сном. Он не скоро её добудился… но как только она увидала его, она бросилась к нему на шею, обняла его судорожно; всё тело её трепетало.
— Что с тобой, моя дорогая, что с тобою? — повторял Фабий, стараясь её успокоить. Но она продолжала замирать на его груди.
— Ах, какие страшные сны я вижу, — шептала она, прижимаясь к нему лицом. Фабий хотел было её расспросить… но она только содрогалась…
Ранним отблеском утра заалелись стёкла окон, когда она, наконец, задремала в его объятиях.