Последняя, восьмая часть романа создавалась в 1877 году, и в ней нашли непосредственное отражение волновавшие Толстого «безответные вопросы». В записной книжке он перечислял эти вопросы: «Зачем я живу? Какая причина моему и всякому существованию? Какая цель моего и всякого существования? Что значит и зачем то раздвоение добра и зла, которые чувствую в себе?» На часть этих вопросов находит ответ Лёвин, и ответ приходит от народа (точно так же в предшествующих произведениях Толстого центральные герои – Оленин в «Казаках», Пьер Безухов в «Войне и мире» – находили ответы на вопрос «Как жить?» в общении с простыми людьми). В последних главах романа Лёвин слышит рассказ крестьян о Платоне Фоканыче – «правдивом старике», который никого не обижает, живет не для своей нужды, «не в свое брюхо», а Бога помнит. И этот простой рецепт открывает Лёвину глаза. Жить не для своих нужд, а для Бога – эти слова Лёвин называет бессмысленными, и в то же время они оказываются для него интуитивно совершенно понятными. Ход его мысли подробно прокомментировал Достоевский в большой рецензии на «Анну Каренину», которую он поместил в своем «Дневнике писателя» летом 1877 года: «„Жить для души, Бога помнить“. Мужик, разумеется, не сказал ему ничего нового, все это он давно уже сам знал; но мужик все же навел его на мысль и подсказал ему решение в самый щекотливый момент. Засим наступает ряд рассуждений Лёвина, весьма верных и метко выраженных. Мысль Лёвина та: к чему искать умом того, что уже дано самою жизнью, с чем родится каждый человек и чему (поневоле даже) должен следовать и следует каждый человек. С совестью, с понятием о добре и зле каждый человек рождается, стало быть, рождается прямо и с целью жизни; жить для добра и не любить зла». Когда-то сформулированная Достоевским в «Записках из подполья» идея свободного выбора, который всегда есть у человека, здесь оборачивается другой стороной: возможностью в любой жизненной ситуации интуитивно выбирать путь добра. Именно так и решает поступать в дальнейшем Лёвин.

На этом кончаются искания героя в романе – ответами, которые вряд ли могут удовлетворить читателя (во всяком случае, они точно не удовлетворяли самого автора). Перед нами, как и в «Преступлении и наказании» Достоевского, особый финал – начало «новой истории», которая так и не была написана. Но у этого эпилога есть важная композиционная функция: он бросает ретроспективный отсвет на всю историю Анны и Вронского. В их отношениях не было и намека на жизнь «для души» и «для Бога» – и в этом одна из главных причин их скрытого осуждения Толстым. Тот же финал несколько иначе освещает и других героев романа: например, Стиву Облонского – обычного человека, неглупого и незлого, который живет в соответствии с общепринятыми нормами и видит главную цель жизни в том, чтобы из всего извлекать для себя удовольствие. На крестьянском языке это и означает «жить в свое брюхо». Поэтому Стиве без конца приходится лгать, хотя ложь, как постоянно подчеркивает Толстой, противна его натуре. Это жизнь прямо противоположная той, к который стремится Лёвин, – мы снова видим, что роман строится по принципу сходств и антитез, сопоставлений и противопоставлений.

«Анна Каренина», возможно, самый сложно построенный роман Толстого и, безусловно, самое объективное его произведение. Это последний текст великого художника, в котором еще отсутствует обращенная непосредственно к читателю горячая проповедь, нет резких, кричащих контрастов «животного» и «духовного», нет резко обрисованных злодеев и жертв, нет авторских приговоров лжи, пропитавшей общество, государство и Церковь. Вскоре после окончания этого романа Толстой переживет глубочайший кризис, из которого выйдет другим человеком – познавшим, как ему казалось, тайну праведной жизни и жаждущим раскрыть эту тайну человечеству. Если в «Анне Карениной» он искал истину вместе с героями, то в романе «Воскресение» он уже будет судить героев с высоты познанной им истины. В литературе нет твердых критериев, по которым следует оценивать художественные тексты: одним ближе сдержанность и объективность, другим – страстность и уверенность в своей правоте. Однако, судя по тому, что именно «Анну Каренину» читатели разных стран и разных поколений любят и знают больше других произведений Толстого, именно в этом романе автору удалось достичь вершины литературного мастерства.

Андрей Степанов

Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему.

Все смешалось в доме Облонских. Жена узнала, что муж был в связи с бывшею в их доме француженкою-гувернанткой, и объявила мужу, что не может жить с ним в одном доме. Положение это продолжалось уже третий день и мучительно чувствовалось и самими супругами, и всеми членами семьи, и домочадцами. Все члены семьи и домочадцы чувствовали, что нет смысла в их сожительстве и что на каждом постоялом дворе случайно сошедшиеся люди более связаны между собой, чем они, члены семьи и домочадцы Облонских. Жена не выходила из своих комнат, мужа третий день не было дома. Дети бегали по всему дому как потерянные; англичанка поссорилась с экономкой и написала записку приятельнице, прося приискать ей новое место; повар ушел вчера со двора, во время самого обеда; черная кухарка и кучер просили расчета.

На третий день после ссоры князь Степан Аркадьич Облонский – Стива, как его звали в свете, – в обычный час, то есть в восемь часов утра, проснулся не в спальне жены, а в своем кабинете, на сафьянном диване. Он повернул свое полное, выхоленное тело на пружинах дивана, как бы желая опять заснуть надолго, с другой стороны крепко обнял подушку и прижался к ней щекой; но вдруг вскочил, сел на диван и открыл глаза.

Сергей Иванович сказал, что он очень рад, и перешел на другую сторону поезда.

В косой вечерней тени кулей, наваленных на платформе, Вронский в своем длинном пальто и надвинутой шляпе, с руками в карманах, ходил, как зверь в клетке, на двадцати шагах быстро поворачиваясь. Сергею Ивановичу, когда он подходил, показалось, что Вронский его видит, но притворяется невидящим. Сергею Ивановичу это было все равно. Он стоял выше всяких личных счетов с Вронским.

В эту минуту Вронский в глазах Сергея Ивановича был важный деятель для великого дела, и Кознышев считал своим долгом поощрить его и одобрить. Он подошел к нему.

Вронский остановился, вгляделся, узнал и, сделав несколько шагов навстречу Сергею Ивановичу, крепко-крепко пожал его руку.