Фустов скрестил руки и стал ко мне боком. Ему было совестно, я это видел.
— Ты помнишь, — промолвил он не без некоторого усилия, — этот… Виктор упомянул о… о пенсии. Это несчастное слово засело во мне. Оно всему причиной. Я стал его расспрашивать… Ну, и он…
— Что же он?
— Он сказал мне, что тот старик… как бишь его?.. Коптевской, назначил эту пенсию Сусанне, потому что… оттого… ну, словом, в виде вознаграждения.
Я всплеснул руками.
— И ты поверил? Фустов наклонил голову.
— Да! Я поверил… Он также сказал, что и с молодым… Словом, мой поступок не имеет оправданья.
— И ты удалился, чтобы всё перервать?
— Да; это лучшее средство… в таких случаях. Я поступил дико, дико, — подхватил он.
Мы оба помолчали. Каждый из нас чувствовал, что другому было стыдно; но мне было легче: я стыдился не за себя.
— Я бы теперь этому Виктору все кости переломал, — продолжал Фустов, стиснув зубы, — если бы сам не сознавал себя виноватым. Я теперь понимаю, почему вся эта штука подведена было: с замужеством Сусанны они лишались её пенсии… Подлецы!
Я взял его за руку.
— Александр, — спросил я, — ты был у ней?
— Нет; я прямо с дороги к тебе. Я пойду завтра… завтра рано. Этого нельзя так оставить. Ни за что!.
— Да ты… любишь её, Александр? Фустов как будто обиделся.
— Конечно, я её люблю. Я очень к ней привязан.
— Она прекрасная, честная девушка! — воскликнул я. Фустов нетерпеливо топнул ногою.
— Да что ты воображаешь? Я готов был жениться на ней, — она же крещёная, — я и теперь готов на ней жениться, я уже думал об этом, хотя она старше меня.
В это мгновенье мне вдруг показалось, что на окне сидит, склонившись на руки, бледная женская фигура. Свечи нагорели: в комнате было темно. Я вздрогнул, вгляделся пристальнее, и ничего, конечно, не увидал на подоконнике, но какое-то странное чувство, смешение ужаса, тоски, сожаления, охватило меня.
— Александр! — начал я с внезапным увлечением, — прошу тебя, умоляю тебя, ступай сейчас к Ратчам, не откладывай до завтра! Мне внутренний голос говорит, что тебе непременно должно сегодня же увидаться с Сусанной!
Фустов пожал плечами.
— Что ты это, помилуй! Теперь одиннадцатый час, у них, вероятно, все уже спят в доме.
— Всё равно… Ступай, ради бога! У меня есть предчувствие… Пожалуйста, послушайся меня! Ступай сейчас, возьми извозчика…
— Ну, что за вздор! — хладнокровно возразил Фустов, — с какой стати я пойду теперь? Завтра утром я там буду, и всё разъяснится.
— Но, Александр, вспомни, она говорила о том, что она умрёт, что ты её не застанешь… И если б ты видел её лицо! Подумай, представь, чтобы решиться идти ко мне… чего ей стоило…
— У ней восторженная голова, — промолвил Фустов, который, по-видимому, снова вполне овладел собою. — Все молодые девушки так… на первых порах. Повторяю, завтра всё придёт в порядок. Пока прощай. Я устал, да и тебе спать хочется.
Он взял фуражку и пошёл вон из комнаты.
— Но ты обещаешь тотчас прийти сюда и всё сказать мне? — крикнул я ему вслед.
— Обещаю… Прощай!
Я лёг в постель, но на сердце у меня было неспокойно, и я досадовал на моего друга. Я заснул поздно и видел во сне, будто мы с Сусанной бродим по каким-то подземным сырым переходам,
лазим по узким крутым лестницам, и всё глубже и глубже спускаемся вниз, хотя нам непременно следует выбраться вверх, на воздух, и кто-то всё время беспрестанно зовёт нас, однообразно и жалобно.
Чья-то рука легла на моё плечо и несколько раз меня толкнула… Я открыл глаза и, при слабом свете одинокой свечи, увидел пред собою Фустова. Он испугал меня. Он качался на ногах; лицо его было жёлто, почти одного цвета с волосами; губы отвисли, мутные глаза глядели бессмысленно в сторону. Куда девался их постоянно ласковый и благосклонный взор? У меня был двоюродный брат, который от падучей болезни впал в идиотизм… Фустов походил на него в эту минуту. Я поспешно приподнялся.
— Что такое? Что с тобою? Господи! Он ничего не отвечал.
— Да что случилось? Фустов? Говори же! Сусанна?.. Фустов слегка встрепенулся.
— Она… — начал он сиплым голосом и умолк.
— Что с нею? Ты её видел? Он уставился на меня.
— Её уж нет.
— Как нет?
— Совсем нет. Она умерла. Я вскочил с постели.
— Как умерла! Сусанна? Умерла? Фустов опять отвёл глаза в сторону.
— Да, умерла; в полночь.
«Он рехнулся!» — мелькнуло у меня в голове.
— В полночь! Да теперь который час?
— Теперь восемь часов утра. Мне прислали сказать. Её завтра хоронят.
Я схватил его за руку.
— Александр, ты не бредишь? Ты в своём уме?
— Я в своём уме, — отвечал он. — Я, как узнал это, сейчас отправился к тебе.
Сердце во мне болезненно окаменело, как это всегда бывает при убеждении в невозвратно совершившейся беде.