«Она никогда не лжет, я ей и так верю, а это вот вы все хотите, чтобы я ей не верила».
«Что вы, что вы! — говорю я, — во что вы хотите, я во все верю!»
А сама думаю: вот при нем вся ее вера на поверке окажется. А теперь с ней разводов разводить нечего, и я бросилась опять к Мирону «посмотреть, как он запрягает, а он уже запрег и подает, но сам в простом армяке.
Я зашумела:
„Что же ты не надел армяк с выпухолью?“
А он отвечает:
„Садись, садись, не твое дело: выпухоль только зимой полагается“.
Вижу его, что он злой-презлой.
Николай Иваныч сел смирно со мною в карету, а две дамы дома остались, чтобы нас встретить, а между тем с нами начались такие выдающиеся приключения, что превзошли все, что было у Исава с Яковом.
— Что же это случилось? — воскликнула Аичка.
— Отхватили у нас самое выдающееся первое благословение.
— Каким же это манером?
— А вот это и есть Моисей Картоныч!
Приехали мы с Николаем Иванычем в карете — он со всеми принадлежностями, с ктиторской медалью на шее и с иностранным орденом за шахово подношение, а я одета по обыкновению, как следует, скромно, ничего выдающегося, но чисто и пристойно. А народу совокупилась непроходимая куча, и стоит несколько карет с ажидацией, и на простых лошадях и на стриженых, — на козлах брумы с хлопальными арапниками, и полицейские со всеми в рубкопашню бросаются — хотят всех по ранжиру ставить, но не могут.
Помощник пристава тут же, как встрепанный воробей, подпрыгивает и уговаривает публику:
„Господа! не безобразьте!.. все увидите. Для чего невоспитанность!“
Я думаю, вот этот образованный! и подхожу к нему и прошу, чтобы велел нашу карету впереди других поставить, потому что нам назначена первая ажидация; но он хоть бы что!.. на все мои убедительные слова и внимания не обратил, а только все топорщится воробьем и твердит: „Что за изверги христианства! Что за свинская невоспитанность!“ А я вдруг замечаю, что здесь же в толпучке собрались все мои третьеводнишние знакомые, с которыми я назад ехала, и особенно та благочестивая старушка, у которой весь дом от вифлиемции болен, и я ей все рассказывала.
„Вот и. вы, — говорит, — здесь?“
„Как же, — отвечаю я, — здесь; к нам ведь к первым обещано“.
„Вы ведь от Степеневых, кажется?“
„Да, — отвечаю, — я от Степеневых, — в их карете, — Мирон-кучер“.
„Ах! — говорит, — Мирон-кучер…“
А тут весь народ вдруг вздрогнул, и стали креститься, и уж как попрут, то уж никто друг друга и жалеть не стал, — но все как дикий табун толпучкою один другого задавить хотят… Раздался такой стон и писк, что просто сказать, как будто бы все люди озверели и друг друга задушить хотят!
Помощник уж не может и кричать больше, а только стонет: „Что за изверги христианства! — Что за скоты без разума и без жалости!“ А городовые пустились было в рубкопашную, но вдруг протиснулись откуда-то эти тамошние бургонские рожи — эти басомпьеры, — те, которые про спящих дев говорили, — и враз смяли всех — и городовых и ожидателей! Так и смяли! Обхватили его, и прут прямо к каким знают каретам, и кричат: „Сюда, сюда!“ — и даже, я слышу, Степеневых называют, а меж тем в чью-то не в нашу карету его усадили и повезли.
Я стала кричать:
„Позвольте! ведь это немыслимо — это… не от Степеневых карета.... у нас Мирон-кучер называется!“
А меж тем его обманом усадили в другую карету, с той самой старушкой, с моей-то с благочестивой попутчицей, у которой все в вифлиемции, и увезли к ней!
Аичка вмешалась и сказала:
— Что же — это так и следовало.
— Почему?
— У нее больные, а у вас нет.
Мартыновна не стала спорить и продолжала:
— Я к помощнику, говорю:
„Помилуйте, господин полковник, что же это за беспорядок!“
А он еще на меня:
„Вам, — говорит, — еще что такое сделали? Язычница! вы больше всех лезли. Что вам на любимую мозоль, что ли, кто наступил? Вот аптека, купите себе пластырю“.
„Не в аптеке, — говорю, — дело, а в том, что мне была назначена первая ажидация, а ее нет“.
„Чего же вы ее не ухватили — ажидацию-то?“
„Я бы ухватила, а от полиции порядка не было — вы видели, что мне и подойти было немыслимо, у меня выхватили…“
„Что у вас выхватили?“
„Отсунули меня…“
„А у вас ничего не украдено?“
„Нет, не украдено, а сделан обман ажидации“,
А он на это рукою махнул.
„Экая важность! — говорит, — это и часто бывает“.
И больше никакого внимания.
„Ну вас, — говорит, — совсем, отстаньте“.
Я к Николаю Иванычу, который в карете уселся, и говорю ему:
„Что же здесь будем стоять, надо за ними резво гнаться и взять хоть со второй ажидации“.
Он отвечает, что ему все равно, а Мирошка сейчас же спорить:
„Гнаться, — говорит, — нельзя“.
„Да ведь вот еще их видно на мосту. Поезжай за ними, и ты их сейчас догонишь“.
„Мне нельзя гнаться“.