И после этого сразу же, как только Клавдинька со двора, и я сейчас за нею, как полицейский аргент, и все издали. Она пешком — и я пешком, она на гонку — и я в следующем агоне, она на извозчика — и я тоже, но из глаз ее не выпускаю. Раз, два, три таким манером за ней погонялась и, наконец, выследила, что чаще всего она проникает в бедный домик, и в одну квартирку юркнула с свертками. Я сейчас к дворнику, дала ему на чай и стала расспрашивать: кто в этой квартирке живет? Говорит: «Одна бедственная старушка обитает». — «Кто же к ней ходит?» — «Приходят, говорит, одна барышня да племянник ейный». — «Молодой, спрашиваю, племянник?» — «Молодой!» — «И вместе сходятся?» — «Бывают и порознь, бывают и вместе».
Поймала голубку!..
— Ее вы поймали, а меня не жмите; я вам сказала, что хоть вы и просвирковатая, а я вашей иголки боюсь, — отозвалась с усиленной полусонной оттяжкой Аичка.
— Ах ты, приятненькая! Дай мне только хоть твое мармеладное плечико-то поцеловать…
— Ни за что на свете! мои плечи не для таких поцелуев созданы. Продолжайте рассказывать.
Взворотилась я домой к Степеневым и, как умела, все им передала.
— Ну, да уж, я думаю, вы сумеете!
— Конечно, сумела. Парень с девкою такой выдающейся у старухи сходятся, — что тут еще угадывать, чем они занимаются?
Я, впрочем, — не думай, — я не матери, а только тетке Ефросинье Михайловне сказала, а она вспомнила, что у них мать была раскольница и хоть по поведению своему была препочтенная, но во всех книгах у своего же дворника «девкой» писалась, то ей и стало Клавдию жалко, и она дала мне тридцать рублей и просила:
«Молчи, друг мой Мартыновна, никому об этом грандеву не рассказывай: тайно бо содеянное — тайно и судится. Ежели это уже сделалось, то пусть погуляет, ее фигура милиатюрная, ничего не заметно будет, а мы тем часом ей жениха найдем. Тогда уж она не станет капризничать».
Стала тетка Ефросинья Михайловна ходить по свахам, Клавдиньке женихов выспрашивать, и успех был очень порядочный, даже, можно сказать, выдающийся; но она, вообрази себе, кто ни посватает, обо всех один ответ:
«Я не знаю его образ мыслей; нужно, чтобы мы были друг другу по мыслям».
Вот ведь у них — не то чтобы как следует человек по своему роду или по капиталу подходил, или по наружности личности нравился, а у них чтобы себе по мыслям добирать!
А потом вдруг сама объявляет, что ей по мыслям пришел Ферштетов родственник, доктор.
Мать-то Маргарита-полная — как услышала это, так и бряк с ног, села на пол.
Клавдинька ее поднимать, а она приказывает:
«Оставь!.. Убивай меня здесь! Он из немцев?»
«Да, мама».
«А какой он веры?»
«Реформатор».
«Что такое еще за реформатор, с кем родниться приходится?»
Дядя же Николай Иванович был подвыпивши и говорит:
«Реформаторы, это я знаю: это те самые, которых вешают».
«Господи!»
А Клавдинька обернулась на него вполоборота и говорит:
«Перестаньте, дяденька, мою мать тревожить и себя стыдить. Реформатская церковь есть».
Николай Иванович говорит:
«А это другое дело, но постанов вопроса такой: я, как выдающийся член в доме и петриот, желаю, чтобы ты выходила за правильного человека настоящей православной веры».
А она отвечает:
«Ну, полно вам, дядя, что вы за богослов! вы так говорите, а сами и никакого православия отличить не можете».
«Нет, это ты лжешь! я старостой был и своему батюшке даже набрюшник выхлопотал».
Тогда Клавдюшенька ласково его потрепала и говорит:
«Вот, только-то всего вы и знаете, как набрюшники выхлопатывать. Встаньте-ка лучше с этого табурета да подите велите себя обчистить, а то вы все глиною замарались».
Николай Иванович ушел, и все покончилось, но на другой день опять приходит к ней в высшем градусе, и видит кругом рожи с рожками да с козлиными ножками, и опять ей начал говорить:
«Когда это можно было ждать, чтобы девушка, наследница купеческого рода, и этакое уродство лепила! На что они кому-нибудь, эти болвашки?»
А она нимало не злобится и говорит:
«Вы мне что-нибудь другое закажите, я вам по вашему заказу другое сработаю».
Дядя говорит:
«Я согласен и могу тебе бюстру заказать, но только божественное».
«Закажите».
«Сделай моего ангела Николу, как он Ария в щеку бьет. Я прийму и заплачу».
«Лучше сделайте, как он о бедных хлопотал или осужденных юношей от казни избавил».
«Нет, этого я не могу. Я сам бедным подаю и видел, как казнят… Это тоже необходимо надобно… Их священник провожает… А ты представь мне, как святитель посреди собора Ария по щеке хлопнул».
Сейчас и пошел у них новый спор, пошел и о казни н о пощечине, и Клавдинька в конце говорит:
«Я этого не могу».
«Почему? Разве тебе не все равно?»