В противность тому, что обыкновенно утверждают, — последний час ожидания скорей проскакивает, чем первый, особенно чем второй или третий… Так случилось и в этот раз. Мы все были удивлены известием, что уже пробило шесть часов, и что до мгновенья казни остался всего один час. В каморку Тропмана мы должны были войти ровно через полчаса: в половине седьмого. Дремота мгновенно исчезла со всех лиц. Не знаю, что почувствовали другие, но у меня сильно защемило на сердце. Появились новые фигуры; священник, маленький, седой человечек, с худощавым личиком, промелькнул в своем длинном черном аббатском казакине с ленточкою Почетного Легиона и в низкой шляпе с широкими полями. Комендант устроил нам нечто в роде завтрака, une collation; в гостиной, на круглом столе, появились огромные чашки шоколада… Я даже близко не подошел, хотя радушный хозяин советовал мне подкрепить себя, «ибо утренний воздух может быть вреден». Принимать пищу в эту минуту мне казалось… отвратительным. Что за пир, помилуйте! «Права не имею!» твердил я самому себе в сотый раз с начала этой ночи, — А он все спит? — спросил один из нас, глотая шоколад. (Все говорили о Тропмане, не называя его по имени: другого его не могло быть.) — Спит, отвечал комендант. — Несмотря на этот страшный шум? (Шум, действительно, усилился необычайно и получил какую-то сиплую ревучесть; грозный хор уже не шел crescendo — а гудел победоносно, весело.) — Каморка его за тремя стенами, — отвечал комендант. Г-н Клод, которому комендант, очевидно, предоставлял главную роль, посмотрел на часы и сказал: двадцать минут седьмого: пора! Мы, наверное, все внутренне дрогнули — однако, как ни в чем не бывало, надели шляпы — и шумно двинулись г вслед за нашим вожатым. «Где вы сегодня обедаете?» громко спросил один хроникер: — но это показалось уж очень неестественным.
Мы вышли на большой тюремный двор;— и тут, в углу, налево, перед полузакрытою дверью, произошло нечто в роде переклички; потом ввели нас в узкую, высокую и совершенно пустую комнату с одним кожаным табуретом по середине. — Здесь происходит «туалет» приговоренного» — la toilette du condamne — шепнул мне Дюкан. Мы не все туда попали: с комендантом, священником, г-м Клодом и его помощником — нас было человек десять. В течение двух или трех минут, которые мы провели в этой комнате — (какая-то письменная формальность совершилась в это время) — мысль, что мы никакого права не имеем делать то, что мы делаем, что, присутствуя с притворной важностью при убиении нам подобного существа, мы ломаем какую-то беззаконно-гнусную комедию, — эта мысль в последний раз мелькнула у меня в голове; — как только мы двинулись, опять-таки вслед за г-м Клодом, по широкому, каменному, двумя ночниками слабо освещенному коридору — я уж ничего не ощущал, кроме того, что вот, сейчас… сейчас… сию минуту… сию секунду… Мы поспешно взобрались по двум лестницам в другой коридор, прошли и тот, спустились по узкой, винтообразной лестнице — и очутились перед железною дверью… Здесь!
Сторож осторожно отпер замок. Дверь тихо отворилась — и мы все тихо и молча вошли в довольно просторную комнату с желтыми стенами, высоким решетчатым окном и измятой кроватью, на которой никто не лежал… Ровный свет большого ночника довольно ясно освещал все предметы.
Я стоял немного позади других и, помнится, невольно щурился; однако, тотчас же увидал, несколько наискось против меня, молодое, черноволосое, черноглазое лицо, которое, медленно двигаясь слева направо, окидывало всех нас каким-то огромным, круглым взором. То был Тропман. Он проснулся до нашего прихода. Он стоял перед столом, на котором только что написал прощальное (весьма, впрочем, незначительное) письмо к своей матери. Г-н Клод снял шляпу и подошел к нему.
— Тропман! — произнес он своим сухим, негромким, но безапелляционным голосом. — Мы пришли известить вас, что ваша просьба о помиловании не принята, и что час искупления настал для вас.
Тропман обратил на него свои глаза, но тот «огромный» взор уж исчез в них; он глядел спокойно, почти сонливо, и не промолвил ни слова.
— Дитя мое! — глухо воскликнул священник и подошел к нему с другой стороны: — Du courage!
Тропман посмотрел на него точно так же, как на г. Клода.
— Я знал, что он не будет трусить! — промолвил уверенным тоном, обращаясь ко всем нам, г. Клод; — теперь, когда он выдержал первый натиск (le premier choc) — я за него отвечаю. (Так наставник, желая задобрить ученика, заранее величает его «молодцом».)
— О, я не боюсь! (Oh! je n'ai pas peur!)— проговорил Тропман, снова обращаясь к г. Клоду:— Я не боюсь!
Голос его — приятный, юношеский баритон — был совершенно ровен. Священник достал из кармана небольшую фляжку.
— Не хотите ли вы выпить немного вина, дитя мое?
— Благодарствуйте… не нужно, — с вежливым полупоклоном отвечал Тропман.
Г-н Клод опять обратился к нему.
— Вы продолжаете утверждать, что вы не виноваты в том преступлении, за которое вас осудили?
— Я не нанес удара! (je n'ai pas frappé!)
— Однако… — вмешался-было комендант.
— Я не нанес удара!