— Да ведь вы сами…
— Я тебя не прогоняю, — перебил её Петушков.
— Нет уж, Иван Афанасьич… Что ж уж мне у вас оставаться?..
Петушков дал ей. дойти до двери.
— Так ты уходишь, Василиса?
— Вы меня всё обижаете…
— Я тебя обижаю! Бога ты не боишься, Василиса! Когда же я тебя обижал? Ну, нет, нет, скажи, когда?
— Да как же? Вот и теперь чуть меня не побили,
— Василиса, грешно тебе. Право, грешно!
— И ещё попрекали, что я, дескать, с тобой знаться не хочу. Я, дескать, барин.
Иван Афанасьич начал молча ломать себе руки. Василиса дошла до середины комнаты.
— Что ж? Бог с вами, Иван Афанасьич. Я сама по себе, а вы сами по себе…
— Полно, Василиса, полно, — перебил её Петушков. — Ты лучше рассуди, посмотри на меня. Ведь я на себя не похож, Ведь я сам не знаю, что говорю… Хотя бы ты меня пожалела.
— Вы меня всё обижаете, Иван Афанасьич…
— Эх, Василиса! кто прошлое помянет, тому глаз вон. Не правда ли? Ведь ты на меня не сердишься, не правда ли?.
— Вы меня всё обижаете, — повторяла Василиса.
— Не буду, душа, не буду. Прости меня, старого человека. Я вперёд уже не буду никогда. Ну, простила меня, что ли?
— Бог с вами, Иван Афанасьич.
— Ну, засмейся, засмейся… Василиса отвернулась.
— Засмеялась, душа, засмеялась! — закричал Петушков и запрыгал на месте, как ребёнок…
На другой день Петушков, по обыкновению, отправился в булочную. Всё пошло по-прежнему. Но в сердце у него засела заноза. Он уже не так часто посмеивался и иногда задумывался. Настало воскресенье. У Прасковьи Ивановны болела поясница; она не слезала с полатей; через силу сходила к обедне. После обедни Петушков позвал Василису в заднюю комнатку. Она всё утро жаловалась на скуку. Судя по выражению лица Ивана Афанасьича, в его голове вертелась мысль необыкновенная и для него самого неожиданная.
— Сядь-ка ты вот здесь, Василиса, — сказал он ей, — а я тут сяду. Мне нужно с тобой поговорить маленько. Василиса села.
— Скажи мне, Василиса, ты писать умеешь?
— Писать?
— Да, писать?
— Нет, не умею.
— А читать?
— И читать не умею.
— А кто ж тебе письмо-то моё прочитал?
— Дьячок. Петушков помолчал.
— А хотела бы ты знать грамоте?,
— Да на что нам грамоте знать, Иван Афанасьич?
— Как на что? Книги можно читать.
— А в книгах-то что стоит?
— Всё хорошее… Послушай, хочешь, я тебе принесу книжку?
— Да ведь я читать не умею, Иван Афанасьич.
— Я буду тебе читать.
— Да ведь, чаи, скучно?
— Как можно! скучно! Напротив, оно против скуки хорошо.
— Разве сказки читать будете?
— А вот увидишь завтра.
Петушков к вечеру возвратился домой и начал рыться у себя в ящиках. Нашёл он несколько разрозненных томов «Библиотеки для чтения», штук пять серых московских романов, арифметику Назарова, детскую географию с глобусом на заглавном листе, вторую часть истории Кайданова, два сонника, месяцеслов за 1819 год, два нумера «Галатеи», «Наталью» Долгорукую» Козлова и первую часть «Рославлева». Долго думал он, что бы выбрать? и наконец решился взять поэму Козлова и «Рославлева».
На другой день Петушков поспешно оделся, сунул обе книжонки под лацкан сюртука, пришёл в булочную и, как только улучил свободное время, усадил Василису и начал читать ей роман Загоскина. Василиса сидела неподвижно; сперва улыбалась, потом как будто призадумалась… потом нагнулась немного вперёд; глаза её съёжились, рот слегка раскрылся, руки упали на колени: она задремала. Петушков читал скоро, невнятно и глухим голосом, — поднял глаза…
— Василиса, ты спишь?
Она встрепенулась, потёрла себе лицо и потянулась. Петушкову досадно стало на неё и на себя…
— Скучно, — лениво проговорила Василиса.
— Послушай, хочешь, я тебе стихи почитаю?
— Как?
— Стихи… хорошие стихи.
— Нет, уж будет, право.
Петушков проворно достал поэму Козлова, вскочил, прошёлся по комнате, стремительно подбежал к Василисе и принялся читать. Василиса закинула голову назад, растопырила руки, вгляделась в лицо Петушкова — и вдруг залилась звонким и резким хохотом… так и покатилась.
Иван Афанасьич с досадой швырнул книгу на пол. Василиса продолжала хохотать.
— Ну, чему ты смеёшься, глупая? Василиса заливалась пуще прежнего.
— Смейся, смейся, — ворчал Петушков сквозь зубы. Василиса взялась за бока, заохала.
— Да чему ты, сумасшедшая?