Настало молчанье. Прасковья Ивановна утирала себе лицо пёстрым платком; Иван Афанасьич с большим вниманием глядел куда-то вбок. Обоим было довольно неловко. Впрочем, в купеческом и мещанском быту, где даже старинные приятели не сходятся без особенных угловатых ужимок, некоторая напряжённость в обращении гостей и хозяина не только не кажется никому странной, но, напротив, почитается совершенно приличной и необходимой, в особенности при первом свиданье. Прасковье Ивановне понравился Петушков. Он держал себя чинно и добропорядочно и притом всё же был человек не бесчиновный!
— Я, матушка Прасковья Ивановна, очень люблю ваши булки, — сказал он ей.
— Тэк-с, тэк-с.
— Очень хороши, знаете, очень даже.
— Кушайте, батюшка, на здоровье, кушайте. С нашим удовольствием.
— Я и в Москве не едал таких.
— Тэк-с, тэк-с.
Опять настало молчанье.
— А скажите, Прасковья Ивановна, — начал Иван Афанасьич, — это у вас ведь, кажется, племянница живёт?
— Родная племянница, батюшка.
— Что ж она, как… у вас?..
— Сирота, так и держим-с.
— И что ж она, работница?
— Ра-аботница, батюшка, ра-аботница. Такая работница, что и… и… и!.. Как же-с, как же-с.
Иван Афанасьич почёл за приличное не распространяться более насчёт племянницы.
— Это у вас в клетке какая птица, Прасковья Ивановна?
— А бог её знает. Птица.
— Гм! Ну, а впрочем, прощайте, Прасковья Ивановна.
— Просим прощения вашему благородию. В другой раз милости просим. Чайку откушать.
— С особенным удовольствием, Прасковья Ивановна. Петушков вышел. На крыльце ему попалась Василиса. Она засмеялась.
— Куда вы это ходить изволили, голубчик мой? — сказал Петушков не без удальства.
— Ну, полноте, полноте, балагур, шутник вы этакой.
— Хе, хе. А письмецо моё изволили получить? Василиса спрятала нижнюю часть лица в рукав и ничего не отвечала.
— И на меня уже не гневаетесь?
— Василиса! — задребезжал голос тётки, — а, Василиса!
Василиса вбежала в дом. Петушков отправился восвояси. Но с того дня он часто стал ходить к булочнице, и недаром. Иван Афанасьич, говоря слогом возвышенным, достиг своей цели. Обыкновенно достижение цели охлаждает людей, но Петушков, напротив, с каждым днём более и более разгорался. Любовь-дело случайное, существует сама по себе, как искусство, и не нуждается в оправданьях, как природа, сказал какой-то умный человек, который сам никогда не любил, но отлично рассуждал о любви. Петушков страстно привязался к Василисе. Он был счастлив вполне. Его душа согрелась. Понемногу перетащил он весь свой скарб, по крайней мере все чубуки свои, к Прасковье Ивановне и по целым дням сидел у ней в задней комнате. Прасковья Ивановна брала с него за обед деньги и пила его чай, следовательно не жаловалась на его присутствие. Василиса привыкла к нему, работала, пела, пряла при нём, иногда молвила с ним слова два; Петушков поглядывал на неё, покуривал трубочку, покачивался на стуле, посмеивался и в свободные часы играл с нею и с Прасковьей Ивановной в дурачки. Иван Афанасьич был счастлив… Но на земле нет ничего совершенного, и как ни малы требованья человека, судьба никогда вполне не удовлетворит его, даже испортит дело, если можно… Ложка дёгтю попадёт-таки в бочку мёду! Иван Афанасьич испытал это на себе. Во-первых, со времени своего переселения к Василисе Петушков ещё более раззнакомился с своими товарищами. Он видал их только в необходимых случаях и тут, для избежания намёков и насмешек (что, впрочем, не всегда ему. удавалось), принимал отчаянно суровый и сосредоточенно-запуганный вид зайца, который барабанит посреди фейерверка. Во-вторых, Онисим не давал ему покою, потерял всякое к нему уважение, ожесточённо преследовал, стыдил его. В-третьих, наконец… Увы! Читайте далее, благосклонный читатель.
Однажды Петушков (которому, по вышеозначенным причинам, вне дома Прасковьи Ивановны приходилось плохо) сидел в задней, Василисиной, комнате и хлопотал над каким-то доморощенным снадобьем, не то вареньем, не то настойкой. Хозяйки не было дома. Василиса сидела в булочной и попевала песенку.
Постучались в форточку. Василиса встала, подошла к окошку, слегка вскрикнула, засмеялась и начала с кем-то перешёптываться. Вернувшись на место, она вздохнула и принялась петь громче прежнего..
— С кем ты это разговаривала? —.спросил её Петушков.
Василиса продолжала «ломать калину»,
— Василиса, слышишь? а, Василиса?
— Что вам?,
— С кем ты разговаривала?
— А вам на что?
— Да так.
Петушков вышел из задней комнаты в пёстром архалуке, с засученными рукавами и с ливером в руках.
— Ас хорошим приятелем, — отвечала Василиса.
— С каким хорошим приятелем?
— Ас Петром Петровичем.
— С Петром Петровичем?.. С каким Петром Петровичем?
— А он тоже ваш брат. Прозвище такое мудрёное.
— Бублицын?
— Ну да, да, Петр Петрович.
— И ты его знаешь?