Иван Афанасьич постоял некоторое время под окошком, прошёл по улице раза два, заглянул на двор и, наконец, устыдясь своего ребячества, вернулся домой с булкой в руке. Целый день ему было неловко, и даже вечером он, против обыкновения, не пустился в разговор с Онисимом.
На другое утро уже Онисим отправился за булкой.
Прошло несколько недель. Иван Афанасьич совершенно позабыл о Василисе и по-прежнему дружелюбно беседовал с своим слугою. В одно прекрасное утро зашёл к нему господин Бублицын, развязный и очень любезный молодой человек. Правда, он иногда сам не знал, что такое говорил, и весь был, как говорится, набекрень, но всё-таки слыл за весьма приятного собеседника. Он курил много, с лихорадочной жадностью, поднимая брови, втягивая грудь, курил с озабоченным видом, или, лучше сказать, с таким видом, что вот дайте ему только в последний раз затянуться, он вам тотчас и скажет неожиданную новость; даже иногда мычал и махал рукой, торопливо досасывая чубук, как будто внезапно вспомнил что-то необыкновенно забавное или важное, раскрывал рот, кольцеобразно выпускал дым и произносил слова самые обыкновенные, а иногда даже вовсе безмолвствовал. Поболтавши немного с Иваном Афанасьичем о соседях, лошадях, помещичьих дочках и прочих поучительных предметах, г-н Бублицын вдруг заморгал глазами, взбил себе хохол и с лукавой улыбкой подошёл к необыкновенно тусклому зеркалу, единственному украшению комнаты Ивана Афанасьича.
— А ведь надо правду сказать, — промолвил он, поглаживая свои бурые бакенбарды, — у нас здесь есть мещаночки такие, что куда твоя Венера мендинцейнская… Например, видали вы Василису булочницу?.. — Г-н Бублицын затянулся.
Петушков вздрогнул.
— Впрочем, — продолжал Бублицын, исчезая в облаке дыма, — что я у вас спрашиваю! ведь вы такой человек, Иван Афанасьич! бог знает, чем вы занимаетесь, Иван Афанасьич!
— Тем же, чем и вы, — не без досады и нараспев проговорил Петушков.
— Ну, нет, Иван Афанасьич, нет… Что вы это?
— Однако?
— Ну, да уж что, Иван Афанасьич!
— Однако? однако?
Бублицын поставил трубку в угол и начал рассматривать свои не совсем красивые сапоги. Петушков почувствовал смущение.
— Так-то, Иван Афанасьич, так-то — продолжал Бублицын, как бы щадя его. — А про Василису булочницу вам доложу: очень, о-чень хороша… о-чень.
Господин Бублицын расширил ноздри и медленно погрузил руки в карманы.
Странное дело! Иван Афанасьич почувствовал нечто вроде ревности. Он начал двигаться на стуле, некстати расхохотался, покраснел вдруг, зевнул и, зевая, скривил немного нижнюю челюсть. Бублицын выкурил ещё три трубки и удалился. Иван Афанасьич подошёл к окну, вздохнул и велел подать себе напиться.
Онисим поставил стакан квасу на стол, угрюмо взглянул на барина, прислонился к двери и потупил голову.
— Что ты так задумался? — спросил его барин ласково и не без страха.
— Что задумался? — возразил Онисим, — что задумался… Всё об вас.
— Обо мне!
— Разумеется, о вас.
— А что ж ты такое думаешь?
— А я вот что думаю. (Тут Онисим понюхал табаку.) Стыдно вам, сударь, стыдно.
— Что такое стыдно?
— Что такое стыдно… Да вы посмотрите на господина Бублицына, Иван Афанасьич… Чем не молодец? помилуйте.
— Я тебя, братец, не понимаю.
— Не понимаете… Нет, вы меня понимаете. Онисим помолчал.
— Господин Бублицын — господин настоящий, как следует быть господин. А вы-то что, Иван Афанасьич, вы-то что? помилуйте.
— Ну, и я господин.
— Господин, господин…— возразил Онисим, приходя в азарт. — Какой вы господин? Вы, сударь, просто мокрая курица, Иван Афанасьич, помилуйте. Сидите себе сиднем целый божий день… много этак высидите. В карты вы не играете, с господами не водитесь, а что уж насчёт того…
Онисим махнул рукой.
— Ну, однако ж… ты уж, кажется, слишком…— проговорил Иван Афанасьич, с замешательством хватаясь за чубук.
— Какое слишком, Иван Афанасьич, какое слишком! Вы сами посудите. Ведь вот опять насчёт Василисы… Ну, почему бы вам…
— Да ты что думаешь, Онисим? — тоскливо перебил его Петушков.
— Я знаю, что я думаю. Что ж? и с богом! Да где вам? Иван Афанасьич, помилуйте, судите сами… Ведь вы… Иван Афанасьич встал.
— Ну, ну, пожалуйста, там уж ты молчи, — сказал он проворно и как бы ища глазами Онисима. — Я ведь тоже, знаешь… я… что уж ты, в самом деле? Дай-ка Мне лучше одеться.
Онисим медленно стащил с Ивана Афанасьича замасленный татарский шлафрок, с отеческой грустью поглядел на барина, покачал головой, напялил на него сюртук и принялся бить его по спине веником.
Петушков вышел и, после непродолжительного странствования по кривым улицам города, очутился перед булочной. Странная улыбочка играла на его губах.