Ма-аленькая!..
Часть 1
Максим Горький
...«И была она, браток, телом-ту ма-аленькая!..» Каждый раз, как я вспоминаю эту фразу, из дали прошлого мне улыбаются две пары подслеповатых, старческих глаз, улыбаются такой тихой, ласковой улыбкой любви, сожаления, и в ушах звучат два надтреснутые голоса, одинаково характерно подчеркивавшие то обстоятельство, что «она» была ма-аленькая!..
И мне делается так хорошо и легко от этого воспоминания, лучшего за все десять месяцев моего хождения пешком по кривым дорогам нашей родины, такой большой и такой печальной...
По пути из Задонска в Воронеж я догнал двух богомольцев — старика и старуху. Обоим им с виду было лет полтораста; они шли так медленно и неумело, тяжело двигая ступни по горячей пыли дороги, и оба имели в физиономиях и в одежде еле уловимое нечто; это нечто сразу позволяло заметить, что старики идут издалека.
— Из Тобольской губернии шагам... со господней помочью! — подтвердил старик мое предположение.
А старуха на ходу ласково оглянула меня добрыми, когда-то голубыми глазами и, добродушно улыбаясь, добавила, вздыхая:
— Из самого Н-ского заводу, деревеньки Лысой будем мы с отцом-то!
— То-то, чай изустали?
— Мы-то? Ничего! Пока двигаемся... ползем божьей милостью!..
— По обету, что ли, али так, старости ради?
— По обету, браток... Обещанье, значит, дали киевским и соловецким угодникам божиим... Да... — снова подтвердил старик. — Мать! посядем, вздохнем маленько? — обратился он к спутнице.
— Ну что ж? — согласилась та.
И вот мы сели в тень от старой придорожной ветлы. День был жаркий, небо безоблачно, впереди и сзади нас извивалась дорога и уходила в дали, завешенные знойной мглой. Кругом было пустынно и тихо. По оба бока дороги неподвижно стояла чахлая рожь.
— Высосали землю-то!.. — сказал старик, подавая мне несколько сорванных колосьев.
Мы заговорили о земле и о жестокой зависимости от нее крестьянской судьбы. Старуха слушала нас и вздыхала, порой вставляя в наши речи хорошее, опытное слово.
— Кабы жива была она, сколько бы нанудила сердечко свое на таком-ту поле! — вдруг сказала старуха, оглянувшись вокруг на полосы низенькой выгоревшей ржи, испещренные плешинами.
— Да-а! уж порадела бы... — качнул головой старик.
И оба они вдруг замолчали.
— О ком это вы? — спросил я.
Старик добродушно улыбнулся.
— Тут... вспоминаем об одной...
— Стоялка наша была... барышня... — вздохнула старуха.
И вдруг оба они, глядя на меня, точно сговорясь между собой, протянули медленно и жалостно, в унисон друг другу:
— Ма-анинькая така была телом-ту!..
Это было странно и очень больно резнуло меня по сердцу. Нечто заупокойное звучало в их старых голосах... А они вдруг, торопясь и перебивая друг друга, стали рассказывать так быстро, что мне, сидевшему среди них, оставалось только поворачивать голову от одного рассказчика к другому.
— Привез ее к нам урядник и сдал, значит, старосте. «Определи ее на постой», говорит...
— На кватеру, стало быть, кому-нибудь! — пояснила старуха.
— Ее к нам и определили...
— Глядим, — красная вся... дрожит с холоду-то...
— А сама така ма-анинькая...
— Аж в слезы мы...
— Господи, думаем, куда ее таку заслали?
— На какую ее потребу? За каку таку провинность?..
— А она, слышь ты, отколе-то отсудова...
— Из России, стало быть...
— Мы ее первым делом на печь...
— Печь-то у нас бо-ольша... да тё-епла... — сокрушенно вздохнула старуха.
— Ну, потом, значит... кормить ее!
— Смеется!
— Глазенки-те че-ерные... как у мыша...
— И вся-то она, как мыша... гладка да кругла...
— Отдышалась... плачет... Спасибо, говорит, родимы!
— И учала вертеть!!
— Уж и начала же!.. — с восхищением выкрикнул старик и засмеялся, сощурив глаза.
— Кататся тебе по избе-то, как клубок, и гоношит, и гоношит... И то и это... и то поставит так, и это эдак... «Лохань с помоем вод, свиньям, говорит, тащите...» Да сама ее и хвати ручонками-те, да осклизнулась... да по плечи руки-те в по-омои-то будух! Ах ты...
И оба они засмеялись, задыхаясь и кашляя до слез.
— Поросята опять же...
— Целует их прямо в рыла!..
— «Невозможно, говорит. — Вон поросёв!»
— В неделю умучила вот как!
— В пот, бывало, вгонит...
— Хохочет, кричит, ножонками топат...
— А то вдруг потемнится вся, заробет...
— Как умрет!..
— Да в слезы... Уж ревит, ревит, так это ее сподымя бьет. Кружишься, кружишься около-то ее... Чего ей? Непонятно... Хоть сама плачь. И плачешь, бывало... не знай о чем. Обоймешь ее да и зальешься вместе...
— Известно... дитё как бы... А живем-то мы одни. Сына в солдаты сдали, а другой на золотых промыслах...
— А ей-то осьмнадцатый, кажись, годок...