Ма-аленькая!..

Ма-аленькая!..

Часть 1

Максим Горький

...«И была она, браток, телом-ту ма-аленькая!..» Каждый раз, как я вспоминаю эту фразу, из дали прошлого мне улыбаются две пары подслеповатых, старческих глаз, улыбаются такой тихой, ласковой улыбкой любви, сожаления, и в ушах звучат два надтреснутые голоса, одинаково характерно подчеркивавшие то обстоятельство, что «она» была ма-аленькая!..

И мне делается так хорошо и легко от этого воспоминания, лучшего за все десять месяцев моего хождения пешком по кривым дорогам нашей родины, такой большой и такой печальной...

По пути из Задонска в Воронеж я догнал двух богомольцев — старика и старуху. Обоим им с виду было лет полтораста; они шли так медленно и неумело, тяжело двигая ступни по горячей пыли дороги, и оба имели в физиономиях и в одежде еле уловимое нечто; это нечто сразу позволяло заметить, что старики идут издалека.

— Из Тобольской губернии шагам... со господней помочью! — подтвердил старик мое предположение.

А старуха на ходу ласково оглянула меня добрыми, когда-то голубыми глазами и, добродушно улыбаясь, добавила, вздыхая:

— Из самого Н-ского заводу, деревеньки Лысой будем мы с отцом-то!

— То-то, чай изустали?

— Мы-то? Ничего! Пока двигаемся... ползем божьей милостью!..

— По обету, что ли, али так, старости ради?

— По обету, браток... Обещанье, значит, дали киевским и соловецким угодникам божиим... Да... — снова подтвердил старик. — Мать! посядем, вздохнем маленько? — обратился он к спутнице.

— Ну что ж? — согласилась та.

И вот мы сели в тень от старой придорожной ветлы. День был жаркий, небо безоблачно, впереди и сзади нас извивалась дорога и уходила в дали, завешенные знойной мглой. Кругом было пустынно и тихо. По оба бока дороги неподвижно стояла чахлая рожь.

— Высосали землю-то!.. — сказал старик, подавая мне несколько сорванных колосьев.

Мы заговорили о земле и о жестокой зависимости от нее крестьянской судьбы. Старуха слушала нас и вздыхала, порой вставляя в наши речи хорошее, опытное слово.

— Кабы жива была она, сколько бы нанудила сердечко свое на таком-ту поле! — вдруг сказала старуха, оглянувшись вокруг на полосы низенькой выгоревшей ржи, испещренные плешинами.

— Да-а! уж порадела бы... — качнул головой старик.

И оба они вдруг замолчали.

— О ком это вы? — спросил я.

Старик добродушно улыбнулся.

— Тут... вспоминаем об одной...

— Стоялка наша была... барышня... — вздохнула старуха.

И вдруг оба они, глядя на меня, точно сговорясь между собой, протянули медленно и жалостно, в унисон друг другу:

— Ма-анинькая така была телом-ту!..

Это было странно и очень больно резнуло меня по сердцу. Нечто заупокойное звучало в их старых голосах... А они вдруг, торопясь и перебивая друг друга, стали рассказывать так быстро, что мне, сидевшему среди них, оставалось только поворачивать голову от одного рассказчика к другому.

— Привез ее к нам урядник и сдал, значит, старосте. «Определи ее на постой», говорит...

— На кватеру, стало быть, кому-нибудь! — пояснила старуха.

— Ее к нам и определили...

— Глядим, — красная вся... дрожит с холоду-то...

— А сама така ма-анинькая...

— Аж в слезы мы...

— Господи, думаем, куда ее таку заслали?

— На какую ее потребу? За каку таку провинность?..

— А она, слышь ты, отколе-то отсудова...

— Из России, стало быть...

— Мы ее первым делом на печь...

— Печь-то у нас бо-ольша... да тё-епла... — сокрушенно вздохнула старуха.

— Ну, потом, значит... кормить ее!

— Смеется!

— Глазенки-те че-ерные... как у мыша...

— И вся-то она, как мыша... гладка да кругла...

— Отдышалась... плачет... Спасибо, говорит, родимы!

— И учала вертеть!!

— Уж и начала же!.. — с восхищением выкрикнул старик и засмеялся, сощурив глаза.

— Кататся тебе по избе-то, как клубок, и гоношит, и гоношит... И то и это... и то поставит так, и это эдак... «Лохань с помоем вод, свиньям, говорит, тащите...» Да сама ее и хвати ручонками-те, да осклизнулась... да по плечи руки-те в по-омои-то будух! Ах ты...

И оба они засмеялись, задыхаясь и кашляя до слез.

— Поросята опять же...

— Целует их прямо в рыла!..

— «Невозможно, говорит. — Вон поросёв!»

— В неделю умучила вот как!

— В пот, бывало, вгонит...

— Хохочет, кричит, ножонками топат...

— А то вдруг потемнится вся, заробет...

— Как умрет!..

— Да в слезы... Уж ревит, ревит, так это ее сподымя бьет. Кружишься, кружишься около-то ее... Чего ей? Непонятно... Хоть сама плачь. И плачешь, бывало... не знай о чем. Обоймешь ее да и зальешься вместе...

— Известно... дитё как бы... А живем-то мы одни. Сына в солдаты сдали, а другой на золотых промыслах...

— А ей-то осьмнадцатый, кажись, годок...