— Неужели там, за границею?

— Да, я одна вернулась.

Зная их долголетнюю свычку, почти, можно сказать, дружбу, я выразил непритворное удивление и спросил:

— Из-за чего же вы расстались?

— Вы эту причину знаете: при вас было…

— Неужели из-за австрийского императора?

Анна Фетисовна минуту промолчала, а потом вдруг отрезала:

— Что же мне вам сказывать: сами видели… Он очень вежливый и в том ему честь, а мне за княгиню больно стало — за их необразование.

— Да что же тут касалось образования княгини?

— А то, что он король, да умел как сделать, встал да сел со всеми заровно, а мы, как статуи, в коляске напоказ выпятились и сидели. Все нас и осмеяли.

— Я, — говорю, — не видал, чтобы там над нами смеялись.

— Нет-с, не там, а в гостинице — и швейцар, и все люди.

— Что же они вам говорили?

— Ничего не говорили, потому что я по-ихнему не понимаю, а я в глазах их видела, как они не уважают нашу необразованность.

— Ну-с, — и этого вам было довольно, чтобы расстаться с княгиней!

— Да… что же… чего удивительно, когда господь точно смесил нам языки, и мы не стали ни в чем понимать друг друга… Нельзя оставаться, когда во всех наших мыслях стало несогласно, я и отпросилась сюда. Не хочу больше служить: живу по своей серой природе.

В этой «природе» чувствовалось настоящее достоинство, с которым ей тяжка необразованность.

Княгиня недаром называла ее «пламенною патриоткою».