Франц-Иосиф взял кружку в руки, но не пил; пока длился танец, он все держал ее в руке, а когда чардаш был окончен, император молча протянул свою кружку к соседу. Тот сразу понял, что ему надо сделать: он чокнулся с государем и сейчас же, оборотясь к другому соседу, передачею чокнулся с ним. С этим враз, сколько здесь было людей, все встали, все чокнулись друг с другом и на всю поляну дохнуло общее, дружное «Hoch!». Это «hoch» здесь

Император осушил кружку за единый вздох, поклонился и ушел.

Буланые кони умчали его назад тою же дорогою, по которой, вслед за ним, уехали и мы. Но с нами теперь ехала значительная сила произведенного этим случаем впечатления, и вся она местилась главным образом в Анне Фетисовне. Девушка, к немалому нашему удивлению, плакала!.. Она сидела перед нами, закрыв глаза белым носовым платком, и прижимала его руками.

— Анна Фетисовна! что с вами? — отнеслась к ней с доброй и ласковой шуткой княгиня.

Та продолжала плакать.

— О чем вы плачете?

Анна Фетисовна открыла глаза и проговорила:

— Так, — ни о чем,

— Нет, в самом деле?

Девушка глубоко вздохнула и отвечала:

— Ихняя простота мне трогательна.

Княгиня подмигнула мне и, шутя, сказала:

— Toujours serville! C’est ainsi que l’on arrive aux cieux [Всегда раболепна! Так заслуживают вечного блаженства — франц.].

Но шутка как-то не бралась за сердце. Волнение Анны Фетисовны давало иной смысл этому пустому случаю.

Мы возвратились в отель и застали здесь еще одного гостя. Это был австрийский барон, который собирался в Россию и учился по-русски. Мы пили чай, а Анна Фетисовна нам прислуживала. Говорили о многом: о России, о петербургских знакомых, о курсе наших денег, о том, кто у нас всех лучше проворовался, и, наконец, о нашей сегодняшней встрече с Францем-Иосифом.

Весь разговор шел по-русски, так что Анна Фетисовна должна была все от слова до слова слышать.

Княгиня рассказывала мне не совсем «легальные» вещи из придворных буколик и политических рапсодий. Барон улыбался.

Всего этого я не имею нужды вспоминать, но одно считаю уместным заметить, что многие черты характера австрийского императора собеседница моя старалась мне истолковать в смысле искания популярности.

Этот трактат о популярности или, вернее сказать, о популярничанье, был развит с особою подробностию и с примерами, в числе коих опять выпрыгнула сегодняшняя кружка пива. И, — моя вина, если я ошибаюсь, — мне казалось, что это делалось гораздо менее для нас, чем для Анны Фетисовны, которая во все время то входила, то выходила, подавая что-нибудь нужное своей госпоже.

Это был какой-то женский каприз, который увлек мою соотечественницу до того, что она перешла от императора к народу или к народам, к австрийцам и к нам. Ей даже нравилось, как «венские сапожники» держали себя «с достоинством», и затем она быстро переносилась на родину, к нашим русским людям, к их пирам и забавам, к зелену-вину, и опять к слезам и к расстройству впечатлительной Анны Фетисовны.

Это уже говорилось по-французски, но барон все-таки только продолжал улыбаться.

— Мы еще спросим у моей почтенной Жанны ее мнения, — сказала княгиня и, когда девушка пришла за чашкою, хозяйка сказала:

— Анна Фетисовна, вам ведь сегодня очень понравился здешний король?

— Да-с, очень понравился, — скоро отвечала Анна Фетисовна.

Княгиня шепнула мне: «она злится», и продолжала вслух:

— А как вы думаете, если бы он приехал к нам в Москву, под качели?

Девушка молчала.

— Вы не хотите с нами говорить?

— Для чего же ему к нам, в Москву, приезжать?

— Ну, а если бы взял да и приехал? Как вы думаете: присел ли бы он к нашим мужичкам?

— Зачем же ему к нашим приседать, когда у него свои есть, — отвечала Анна Фетисовна и поспешно ушла с пустою чашкою в свою комнату.

— Она положительно злится, — сказала по-французски княгиня и добавила, что Анна Фетисовна пламенная патриотка и страдает страстию к обобщениям.

Барон все улыбался и скоро ушел. Я ушел часом позже.

Когда я простился, Анна Фетисовна, со свечою в руке, пошла проводить меня по незнакомым переходам отеля до лестницы и неожиданно сказала:

— И вы, сударь, согласны с тем, что нашей природы все люди без достоинства?

— Нет, — говорю, — не согласен.

— А зачем же вы ничего не сказали?

— Не хотел напрасно спорить.

— Ах, нет, сударь, это бы не напрасно… И еще при чужом бароне… Для чего всегда о своих так обидно! Будто нам что дурное, а не хорошее нравится.

Мне стало ее жалко, да перед нею и совестно.

Заграничное мое странствование продолжалось недолго. Осенью я уже был в Петербурге и однажды в одном из переходов гостиного двора неожиданно встречаю Анну Фетисовну с корзинкою гарусного вязанья. Поздоровались, и я ее спрашиваю о княгине, а Анна Фетисовна отвечает:

— Я о княгине, сударь, ничего не знаю — мы с нею расстались.