— „Приятно ли?“ — „Разумеется, говорю, от теплой воды хорошо, а дышать трудно“. Или: „Ти ни о чем не дюмаешь?“ Говорю: „О чем мне думать?“ — „А ти, говорит, дюмай, ти дюмай!“ После было выдумала еще мне лицо губкой обтирать, но это я сразу отбил — говорю: „Уж это, пожалуйста, не надо: у меня здесь не болит“,
— Да она, верно, в вас влюбилась?
— Ну вот еще! Просто дура.
— А чем же у вас с нею все кончилось?
— Еще что скажете!
— А что?
— Да никогда ничего и не начиналось; а просто как я выздоровел и сунулся в это божество — сейчас пошли отовсюду неприятности.
— Вы не умели петь или не умели преподавать?
— Я не пел, а там чай с молоком давали, так я просто ходил сидеть, чтоб чаю дали.
— Вам не нравилось, как графиня говорит?
— Глупости.
— Однако хуже попов или лучше, толковее?
— У попов труднее.
— Чем?
— У них, как тот мужик говорил, „вумственнее“ — они подите-ка какие вопросы закатывают.
— Я, — говорю, — не знаю, о чем вы говорите.
— Ко мне раз поп пришел, когда я ребят учу: „Ну, говорит, отвечай, что хранилось в ковчеге завета!“ Мальчик говорит: „расцветший жезл Аваронов, чашка с манной кашей и скрыжи“. — „А что на скрыжах?“ — „Заповеди“, — и все отвечал. А поп вдруг говорил, говорил о чем-то и спрашивает: „А почему сие важно в-пятых?“ Мальчонко не знает, и я не знаю: почему сие важно в-пятых. Он говорит: „Детки! вот каков ваш наставник — сам не знает: почему сие важно в-пятых?“ Все и стали смеяться.
— Ученики ваши?
— Ребятишки отцам рассказали: „Учитель, мол, питерский, а не знает: почему сие важно в-пятых? Батюшка спросил, а он и ничего“. А отцы и рады: „какой это, подхватили, учитель, это — дурак. Мы детей к нему не пустим, а к графинюшке пустим: если покосец даст покосить — пусть тогда ребятки к ней ходят, поют, ништо, худого нет“. Я так и остался.
— Ни при чем?
— Да, так ходил, думал до осени, но тут… подвернулось…
— Новая история?
— Да, из-за пустого лакомства.
Понятно, нетерпение знать: как и какая сладость сей жизни соблазнила Шерамура? Почему сие было важно в-пятых?
Дело это содержалось в англичанке.
Пожилая дама, о которой заходит речь, была особа, описания которых не терпит английская литература, но которых зато с любовью разработывает французская. Смелейшие из английских писателей едва касаются одной стороны — их ипокритства, но Тэн обнаружил и другие свойства этих тартюфок. Их вкус мало разборчив, их выбор падает на то, что менее афиширует. В большинстве случаев это бывает собственный кучер или собственный лакей. Внешняя фешионабельность и гадкая связь идут, ничего не нарушая и ничему не препятствуя. Если нет собственного кучера и лакея, тогда хорош и католический монах. Эти лица пользуются очень хорошею репутациею во многих отношениях, особенно со стороны скромности. Вообще английский культ дорожит в таких обстоятельствах скромностью субъекта и таким его положением, которое исключало бы всякое подозрение. Шерамур был в этом роде. Но тут дело было несколько лучше: по тонким навыкам старой эксцентрички Шерамур ей даже нравился. Она была свободна от русских предрассудков и не смотрела на него презрительными глазами, какими глядела „мизантропка“, опрокидывающая свою ипохондрию, или ее камеристки, этот безвкуснейший род женщин в целой вселенной. Крепкий, кругленький, точно выточенный торс маленького Шерамура, его античные ручки, огневые черные глаза и неимоверно сильная растительность, выражавшаяся смолевыми кудрями и волнистою бородою, производили на нее впечатление сколько томное, столько же и беспокоящее. Он представлялся ей маленьким гномом, который покинул темные недра гор, чтобы изведать привязанность, — и это ничего, что он мал, но он крепок, как молодой осленок, о котором в библии так хорошо рассказано, как упруги его ноги и силен его хребет, — как бодро он несется и как неутомимо прыгает. Она знала в этом толк. Притом он был franc novice [Добровольный послушник — франц.] — это возбуждало ее опытное любопытство, и, наконец, он молчалив и совершенно не подозрителен.
И вот мало-помалу, приучив его к себе во время его болезни, англичанка не оставляла его своим вниманием и тогда, когда он очутился без дела и без призора за то, что не знал: „почему сие важно в-пятых?“
Она была терпеливее графини и не покидала Шерамура, а как это делалось на основании какого-то текста, то графиня не находила этого нимало странным. Напротив: это было именно как следует, — потому что они не так как мы — примемся да и бросим, а они до конца держатся правила: fais ce que tu dois [Исполняй свой долг — франц.].
И та действительно держалась этого правила: она учила Шерамура по-французски, употребляла его для переписки „стишков“ и „трактатцев“ и часто его подкармливала, спрашивая на его долю котлетку или давая ему каштаны или фисташки, которые он любил и ел презабавно, как обезьяна.