Все это шло в своем порядке, пока не пришло к развязке, самой неожиданной, но вполне соответственной дарованиям и такту Шерамура. Но это замечательнейшее из его приключений нельзя излагать в моих сокращениях, оно должно быть передано в дословной форме его собственного рассказа, насколько он сохранился в моей памяти.
— Она, — говорит Шерамур, — раз взяла меня за бороду, — и зубами заскрипела. Я говорю: „Чего это вы?“
„Приходи ко мне в окно, когда все уснут“.
Я говорю:
„Зачем?“
„Я, — говорит, — тебе сладости дам“.
„Какой?“
Она говорит:
„Кис-ме-квик“.
Я говорю:
„Это пряник?“
Она говорит:
„Увидишь“.
Я и полез. Из саду невысоко: она руку спустила и меня вздернула.
„Иди, — говорит, — за ширмы, чтобы тень не видали“.
А там, за ширмой, серебряный поднос и две бутылочки: одна губастая, а одна такая.
Она спрашивает:
„Чего хочешь: коньяк или шартрез?“
„Мне, — говорю, — все равно“.
„Пей что больше любишь“.
„Да мне все равно, — а вот зачем вы так разодеты?“
„А что такое?“
„То, — говорю, — что мне совестно — ведь вы не статуя, чтоб много видно“.
— А она, — вмешиваюсь, — как была разодета?
— Как! скверно, совсем вполодета, рукава с фибрами и декольте до самых пор, везде тело видно.
— Хорошее тело?
— Ну вот, я будто знаю? Мерзость… по всем местам везде духами набрыськано и пудрой приляпано… как лишаи… „Зачем, говорю, так набрыськались, что дышать неприятно?“
„Ты, — говорит, — глупый мальчик, не понимаешь: я тебя сейчас самого набрыськаю“, — и стала через рожок дуть.
Я говорю:
„Оставьте, а то уйду“.
Она дуть перестала, а заместо того мокрую губку с одеколоном мне прямо в лицо.
„Это, — говорю, — еще что за подлость!“
„Ничего, — говорит, — надо… личико чисто делать“.
„А, — говорю, — если так, то прощайте!“ — Выскочил из-за ширмы, а она за мною, стали бегать, что-то повалили; она испугалась, а я за окно и спрыгнул.
— Только всего и было с англичанкой?
— Ну, понятно. А буфетчик из этого вывел, что я будто духи красть лазил.
— Как духи красть? Отчего он это мог вывесть?
— Оттого, что когда поймал, от меня пахло. Понимаете?
— Ничего не понимаю: кто вас поймал?
— Буфетчик.
— Где?
— Под самым окном: как я выпал, он и поймал.
— Ну-с!
— Начал кричать: „энгелиста поймал!“ Ну тут, разумеется, люди в контору… стали графу писать: „пойман нигилист“.
— Как же вы себя держали?
— Никак не держал — сидел в конторе.
— Сказали, однако, что-нибудь в свое оправдание?
— Что говорить — от нигилиста какие оправдания.
— Ну, а далее?
— Убежал за границу.
— Из-за этого?
— Нет; поп подбавил: когда графиня его позвала сочинять, что нигилисты в дом врываются и чтобы скорее становой приезжал, поп что-то приписал, будто я не признаю: „почему сие важно в-пятых?“ Фельдшер это узнал и говорит мне: что это такое — „почему сие важно в-пятых?“
Я говорю: „Не знаю“.
„Может быть, это чего вышнего касается? Вам теперь лучше бежать“.
Я и побежал.
Как он бежал? — Это тоже интересно.
— Пешком, — говорит, — до самой Москвы пер, даже на подметках мозоли стали. Пошел к живописцу, чтобы сказать, что пять рублей не принес, а ухожу, а он совсем умирает, — с кровати не вставал; выслушал, что было, и хотел смеяться, но поманул и из-под подушки двадцать рублей дал. Я спросил: „На что?“ А он нагнул к уху и без голосу шепнул:
„Ступайте!“
С этим я ушел.
— Куда же?
— В Женевку.
— Там были рады вам?
— Ругать стали. Говорят: „У англичанки, верно, деньги были, — а вы — этого не умели? Дурак вы“.
— Неужто даже не приютили?
— Ничего не приючали: я им не годился, — говорят: „вы очень форменный, — нам надо потаенные“.
— Тогда вы сюда?
— Да: здесь вежливо.
Он сказал это с таким облегченным сердцем, что даже мне легко стало. Я чувствовал, что здесь — период; что здесь замысловатая история Шерамура распадается, и можно отдохнуть.
Я его спросил только: уверен ли он, что ему в России угрожала какая-нибудь опасность? Но он пожал плечами, потянул носом, вздохнул и коротко отвечал:
— Все же уйти — безопаснее.
Мы встали с края оврага, в котором Шерамур начал волчьим вытьем, а кончил божеством. Пора было вернуться в Париж — дать Шерамуру жрать.