Я наскоро оделся и вместе с Теглевым вышел из избы. Против нее, по ту сторону улицы, не было домов, а тянулся низкий, местами сломанный плетень, за которым начинался довольно крутой спуск на равнину. Туман по-прежнему окутывал все предметы — и за двадцать шагов почти ничего не было видно. Мы с Теглевым дошли до плетня и остановились.
— Вот здесь, — промолвил он и понурил голову. — Стойте, молчите — и слушайте! — Я, так же как он, приник ухом — и, кроме обычного, до крайности слабого, но повсеместного ночного гула, этого дыханья ночи, не услышал ничего. Изредка переглядываясь друг с другом, простояли мы неподвижно несколько минут — и уже собирались идти дальше…
«Илюша!» — почудился мне шепот из-за плетня.
Я глянул на Теглева — но он, казалось, ничего не слыхал — и по-прежнему держал голову понуро.
«Илюша… а Илюша…» — раздалось явственнее прежнего — настолько явственно, что можно было понять: эти слова произнесла женщина.
Мы оба разом вздрогнули — и уставились друг на друга.
— Что? — спросил меня шепотом Теглев. — Теперь не будете сомневаться?
— Постойте, — отвечал я ему так же тихо, — это еще ничего не доказывает. Надо посмотреть, нет ли кого? Какой-нибудь шутник…
Я перескочил через плетень — и пошел по тому направлению, откуда, сколько я мог судить, принесся голос.
Под ногами я почувствовал мягкую, рыхлую землю; длинные полосы гряд пропадали в тумане. Я находился в огороде. Но ничего не шевелилось ни вокруг меня, ни впереди. Все как бы замерло в онемении сна. Я сделал еще несколько шагов.
— Кто тут? — закричал я не хуже Теглева. Прррр! — вспугнутый перепел выскочил из-под самых ног моих и полетел прочь, прямо, как пуля. Я невольно пошатнулся… Что за глупость!
Я глянул назад. Теглев виднелся на том же самом месте, где я его оставил. Я приблизился к нему.
— Напрасно вы будете звать, — промолвил он. — Этот голос дошел до нас… до меня… издалека.
Он провел рукой по лицу — и тихими шагами направился через улицу домой. Но я не хотел так скоро сдаться и вернулся в огород. Что действительно кто-то три раза кликнул «Илюшу» — в этом я никак сомневаться не мог; что в этом зове было что-то жалобное и таинственное — в этом я тоже должен был самому себе признаться… Но кто знает, быть может, все это только казалось непонятным, а на деле объяснялось так же просто, как и тот стук, который взволновал Теглева?
Я отправился вдоль плетня, от времени до времени останавливаясь и посматривая кругом. Подле самого плетня, в недальнем расстоянии от нашей избы, росла старая кудрявая ветла; большим черным пятном выдавалась она среди общей белизны тумана, той тусклой белизны, которая хуже темноты слепит и притупляет взор. Вдруг мне почудилось, будто что-то, довольно крупное, живое, ворохнулось на земле возле той ветлы. С восклицанием: «Стой! Кто это?» — бросился я вперед. Послышались легкие, словно заячьи шаги; мимо меня быстро шмыгнула скорченная фигура, мужская ли, женская ли — я разобрать не мог… Я хотел схватить ее, но не успел, споткнулся, упал и обжег лицо о крапиву. Приподнимаясь и опираясь на землю, я почувствовал что-то жесткое под рукою: то был резной медный гребешок на шнурке, вроде тех, которые наши крестьяне носят на поясе.
Дальнейшие мои разыскания остались тщетными — и я с гребешком в руке и с остреканными щеками вернулся в избу.
Я застал Теглева сидящим на лавке. Перед ним на столе горела свечка — и он что-то записывал в небольшой альбомчик, который постоянно носил с собою. Увидав меня, он проворно сунул альбомчик в карман и принялся набивать трубку.
— Вот, батюшка, — начал я, — какой трофей я из моего похода принес! — Я показал ему гребешок и рассказал, что со мной случилось около ветлы. — Я, должно быть, вора вспугнул, — прибавил я. — Вы слышали, вчера у нашего соседа украли лошадь? Теглев холодно улыбнулся и закурил трубку. Я уселся возле него.
— И вы все по-прежнему уверены, Илья Степаныч, — промолвил я, — что голос, который мы слышали, прилетел из тех неведомых стран…
Он остановил меня повелительным движением руки.
— Ридель, — начал он, — мне не до шуток, и потому прошу вас также не шутить.
Теглеву действительно было не до шуток. Лицо его изменилось. Оно казалось бледнее, выразительнее — и длиннее. Его странные, «разные» глаза тихо блуждали.
— Не думал я, — заговорил он снова, — что я когда-нибудь сообщу другому… другому человеку то, что вы сейчас услышите и что должно было умереть… да, умереть в груди моей; но, видно, так нужно — да и выбору мне нет. Судьба! Слушайте.
И он сообщил мне целую историю.