Вспоминаю я еще следующий случай. — Я был приглашен на охоту в Оффенбург, город, лежащий недалеко от Бадена. — Эту охоту содержало целое общество спортсменов из Парижа: дичи в ней, особенно фазанов, было множество. — Я, разумеется, взял с собой Пэгаза. Нас всех было человек пятнадцать. У многих были отличные, большею частью английские, чистокровные собаки. Переходя с одной облавы на другую, мы вытянулись в линию по дороге вдоль леса; налево от нас зачиналось огромное, пустое поле; посредине этого поля — шагах от нас в пятистах — возвышалась небольшая кучка земляных груш — (topinambour). Вдруг мой Пэгаз поднял голову, повел носом по ветру и пошел размеренным шагом прямо на ту отдаленную кучку засохших и вытянутых, сплошных стеблей. Я остановился и пригласил г-д охотников итти за моей собакой — ибо «тут наверное что-нибудь есть». Между тем, другие собаки подскочили, стали вертеться и сновать около Пэгаза, нюхать землю, оглядываться — но ничего не зачуяли; а он, нисколько не смущаясь, продолжал итти, как по струнке. — «Заяц, должно быть, где-нибудь в поле залег», заметил мне один парижанин. Но я по фигуре, по всей повадке Пэгаза, видел, что это не заяц, и вторично пригласил г-д охотников итти за ним. — «Нашей собаки ничего не чуют» — отвечали они мне в один голос — «вероятно, ваша ошибается». — (В Оффенбурге тогда еще не знали Пэгаза.) Я промолчал, взвел курки, пошел за Пэгазом, который лишь изредка оглядывался на меня чрез плечо — и добрался, наконец, до кучки земляных груш. Охотники — хотя и не последовали за мною, однако все остановились и издали смотрели на меня. — «Ну, если ничего не будет?»— подумал я — «осрамимся мы, Пэгаз, с тобою…» Но в это самое мгновенье целая дюжина самцов-фазанов с оглушительным треском взвилась на воздух и я, к великой моей радости, сшиб пару, что не всегда со мной случалось, — ибо я стреляю посредственно. «Вот, мол, вам, г-да парижане, — и вашим чистокровным собакам!» — С убитыми фазанами в руках возвратился я к товарищам… Комплименты посыпались на Пэгаза и на меня. Я, вероятно, выказал удовольствие на лице; а он — как ни в чем не бывало! даже не скромничал.

Без преувеличения могу сказать, что Пэгаз сплошь да рядом зачуевал куропаток за сто, за двести шагов. И несмотря на свой несколько ленивый поиск, как обдуманно он распоряжался, ни дать, ни взять, опытный стратегик! Никогда не опускал головы, не внюхивался в след, позорно фыркая и тыкая носом: он действовал постоянно верхним чутьем, dans le grand style, la grande maniềre, как выражаются французы. — Мне, бывало, почти с места сходить не приходилось: только посматриваю за ним. Очень забавляло меня охотиться с кем-нибудь, кто еще не знал Пэгаза; получаса не проходило, как уже слышались восклицанья: «вот так собака! Да это — профессор!»

Понимал он меня с полуслова: взгляда было для него достаточно. Ума палата была у этой собаки. В том, что он однажды, отстав от меня, ушел из Карлсруэ, где я проводил зиму — и четыре часа спустя очутился в Баден-Бадене, на старой квартире, — еще нет ничего необыкновенного; но следующий случай показывает, какая у него была голова. В окрестностях Баден-Бадена как-то появилась бешеная собака и кого-то укусила; тотчас вышел от полиции приказ: всем собакам без исключения надеть намордники. — В Германии подобные приказы исполняются пунктуально: и Пэгаз очутился в наморднике. Это было ему неприятно до крайности; он беспрестанно жаловался — т. е, садился напротив меня — и то лаял, то подавал мне лапу… но делать было нечего, надлежало покориться. — Вот, однажды моя хозяйка приходит ко мне в комнату и рассказывает, что накануне Пэгаз, воспользовавшись минутой свободы, зарыл свой намордник! — Я не хотел дать этому веры; но несколько мгновений спустя, хозяйка моя снова вбегает ко мне и шепотом зовет меня поскорее за собою. Я выхожу на крыльцо — и что же я вижу? Пэгаз с намордником во рту пробирается по двору украдкой, словно на цыпочках — и, забравшись в сарай, принимается рыть в углу лапами землю — и бережно закапывает в нее свой намордник! Не было сомнения в том, что он воображает таким образом навсегда отделаться от ненавистного ему стеснения.

Как почти все собаки, он терпеть не мог нищих и дурно одетых людей — (детей и женщин он никогда не трогал) —а главное: он никому не позволял ничего уносить; один вид ноши за плечами или в руке возбуждал его подозрения — и тогда горе панталонам заподозренного человека — и, в конце-концов, — горе моему кошельку! — Много пришлось мне за него переплатить денег. Однажды слышу я ужасный гвалт в моем палисаднике. Выхожу — и вижу — за калиткой — человека дурно одетого — с разодранными невыразимыми — а перед калиткой Пэгаз в позе победителя. Человек горько жаловался на Пэгаза и кричал… но каменщики, работавшие на противоположной стороне улицы, с громким смехом сообщили мне, что этот самый человек сорвал в палисаднике яблоко с дерева — и только тогда подвергся нападению Пэгаза.

Нрава он был — нечего греха таить — сурового и крутого; но ко мне привязался чрезвычайно, до нежности. Мать Пэгаза была в свое время знаменитость — и тоже пресуровая нравом; даже к хозяину она не ласкалась. — Братья и сестры его также отличались своими талантами; но из многочисленного его потомства ни один даже отдаленно не мог сравниться с ним.

В прошлом — (1870) году он был еще превосходен — хотя начинал скоро уставать; но в нынешнем ему вдруг все изменило. — Я подозреваю, что с ним сделалось нечто в роде размягчения мозга. Даже ум покинул его — а нельзя сказать, чтоб он слишком был стар. — Ему всего девять лет. — Жалко было видеть эту поистине великую собаку, превратившуюся в идиота; на охоте он то принимался бессмысленно искать — т. е. бежал вперед по прямой линии, повесив хвост и понурив голову — то вдруг останавливался и глядел на меня напряженно и тупо — как бы спрашивая меня, что же надо делать — и что с ним такое приключилось! — Sic transit gloria mundi! Он еще живет у меня на пенсионе — но уж это не прежний Пэгаз — это жалкая развалина! — Я простился с ним не без грусти. — «Прощай!» — думалось мне — «мой несравненный пес! Не забуду я тебя ввек, и уже не нажить мне такого друга!»

Да едва ли я теперь буду охотиться больше.

Париж. Декабрь, 1871.