Итак, я вошёл в кабинет Кириллы Матвеича. Я бы дорого заплатил тому, кто бы мог показать мне теперь моё собственное лицо в ту минуту, когда этот почтенный чиновник, торопливо запахнув свой бухарский халат, подошёл ко мне с протянутыми руками. От меня, должно быть, так и веяло скромным торжеством, снисходительным участием и беспредельным великодушием… Я чувствовал себя чем-то вроде Сципиона Африканского. Ожогин был, видимо, смущён и опечален, избегал моего взора, семенил на месте. Я также заметил, что он говорил как-то неестественно громко и вообще выражался весьма неопределённо; неопределённо, но с жаром попросил у меня извинения, неопределённо упомянул об уехавшем госте, присовокупил несколько общих и неопределённых замечаний об обманчивости и непостоянстве земных благ и вдруг, почувствовав у себя на глазах слезу, поспешил понюхать табаку, вероятно для того, чтобы обмануть меня насчёт причины, заставившей его прослезиться… Он употреблял русский зелёный табак, а известно, что это растение даже старцев заставляет проливать слёзы, сквозь которые человеческий глаз глядит тупо и бессмысленно в течение нескольких мгновений. Я, разумеется, обошёлся весьма бережно с стариком, спросил о здоровье его супруги и дочери и тотчас искусно направил разговор на любопытный вопрос о плодопеременном хозяйстве. Я был одет по-обыкновенному; но исполнявшее меня чувство мягкого приличия и кроткой снисходительности доставляло мне ощущение праздничное и свежее, словно на мне был белый жилет и белый галстук. Одно меня волновало: мысль о свидании с Лизой… Ожогин наконец сам предложил повести меня к своей жене. Эта добрая, но глупая женщина, увидав меня, сперва сконфузилась страшно; но мозг её не был способен сохранить долго одно и то же впечатление, и потому она скоро успокоилась. Наконец я увидал Лизу… Она вошла в комнату…

Я ожидал, что найду в ней пристыженную, раскаивающуюся грешницу, и уже наперёд придал лицу своему самое ласковое, ободряющее выражение… К чему лгать? я действительно любил её и жаждал счастия простить её, протянуть ей руку; но, к несказанному моему удивлению, она в ответ на мой значительный поклон холодно рассмеялась, небрежно заметила: «А? это вы?»-и тотчас отвернулась от меня. Правда, смех её мне показался принуждённым и во всяком случае плохо шёл к её страшно похудевшему лицу… но всё-таки я не ожидал такого приёма… Я с изумлением смотрел на неё… какая перемена произошла в ней! Между прежним ребёнком и этой женщиной не было ничего общего. Она как будто выросла, выпрямилась; все черты её лица, особенно губы, словно определились… взгляд стал глубже, твёрже и темнее. Я высидел у Ожогиных до обеда; она вставала, выходила из комнаты и возвращалась, спокойно отвечала на вопросы и с намерением не обращала на меня внимания. Она, я это видел, она хотела дать мне почувствовать, что я не стою даже её гнева, хотя чуть-чуть не убил её любовника. Я наконец потерял терпение: ядовитый намёк сорвался с губ моих… Она вздрогнула, быстро взглянула на меня, встала и, подойдя к окну, промолвила слегка дрожащим голосом: «Вы всё можете говорить, что вам угодно, но знайте, что я этого человека люблю, и всегда любить буду, и нисколько не считаю его виноватым предо мною, напротив…» Голос её зазвенел, она остановилась… хотела было переломить себя, но не могла, залилась слезами и вышла вон из комнаты… Старики Ожогины смутились… я пожал им обоим руки, вздохнул, вознёс взоры горе и удалился.

Я слишком слаб, времени у меня остаётся слишком мало, я не в состоянии с прежнею подробностью описывать тот новый ряд мучительных соображений, твёрдых намерений и прочих плодов так называемой внутренней борьбы, которые возникли во мне после возобновления моего знакомства с Ожогиными. Я не сомневался в том, что Лиза всё ещё любит и долго будет любить князя… но, как человек присмирённый обстоятельствами и сам присмирившийся, я даже и не мечтал о её любви: я желал только её дружбы, желал добиться её доверенности, её уважения, которое, по уверению опытных людей, почитается надёжнейшей опорой счастия в браке… К сожалению, я упускал из виду одно довольно важное обстоятельство, а именно то, что Лиза со дня дуэли меня возненавидела. Я узнал это слишком поздно.