Отсутствием подобной свободы объясняется, между прочим, и то, почему ни один из славянофилов, несмотря на их несомненные дарованья, не создал никогда ничего живого; ни один из них не сумел снять с себя — хоть на мгновенье — своих окрашенных очков. Но самый печальный пример отсутствия истинной свободы, проистекающего из отсутствия истинного знания, представляет нам последнее произведение графа Л. Н. Толстого («Война и Мир»), которое, в то же время, по силе творческого, поэтического дара, стоит едва ли не во главе всего, что явилось в нашей литературе с 1840 года. Нет! без образования, без свободы в обширнейшем смысле — в отношении к самому себе, к своим предвзятым идеям и системам, даже к своему народу, к своей истории, — не мыслим истинный художник; без этого воздуха дышать нельзя. Что же касается до окончательного результата, до окончательной оценки так-называемой литературной карьеры, — то и тут приходится вспомнить слова Гёте:

Sind’s Rosen — nun sie werden blüh’n.

Непризнанных гениев нет — так же, как нет заслуг, переживающих свою урочную чреду. «Всякий рано или поздно попадает на свою полочку», говаривал покойный Белинский. Уже и на том спасибо, коли в свое время и в свой час ты принес посильную лепту. Лишь одни избранники в состоянии передать потомству не только содержание, но и форму своих мыслей и воззрений, свою личность, до которой массе, вообще говоря, нет никакого дела. Обыкновенные индивидуумы осуждены на исчезновение в целом, на поглощение его потоком; но они увеличили его силу, расширили и углубили его круговорот — чего же больше?

Кладу перо… Еще один последний совет молодым литераторам и одна последняя просьба. Друзья мои, не оправдывайтесь никогда, какую бы ни взводили на вас клевету; не старайтесь разъяснить недоразумения, не желайте — ни сами сказать, ни услышать «последнее слово». — Делайте свое дело — а то все перемелется. Во всяком случае, пропустите сперва порядочный срок времени — и взгляните тогда на все прошедшие дрязги о исторической точки зрения, как я попытался это сделать теперь. Пусть следующий пример послужит вам в назидание:— в течение моей литературной карьеры я только однажды попробовал «восстановить факты». А именно: когда редакция «Современника» стала в объявлениях своих уверять подписчиков, что она отказала мне по негодности моих убеждений (между тем как отказал ей я — несмотря на ее просьбы — на что у меня существуют письменные доказательства), я не выдержал характера, я заявил публично, в чем было дело, — и, конечно, потерпел полное фиаско. Молодежь еще более вознегодовала на меня… «Как смел я поднимать руку на ее идола! что за нужда, что я был прав! Я должен был молчать!» — Этот урок пошел мне впрок; желаю, чтоб и вы воспользовались им.

А просьба моя состоит в следующем: берегите наш язык, наш прекрасный русский язык, этот клад, это достояние, переданное нам нашими предшественниками, в челе которых блистает опять-таки Пушкин! — Обращайтесь почтительно с этим могущественным орудием; в руках умелых оно в состоянии совершать чудеса! — Даже тем, которым не по вкусу «философские отвлеченности» и «поэтические нежности», людям практическим, в глазах которых язык не что иное, как средство к выражению мысли, как простой рычаг — даже им скажу я: уважайте, по крайней мере, законы механики, извлекайте из каждой вещи всю возможную пользу! — А то, право, пробегая иные вялые, смутные, бессильно-пространные разглагольствования в журналах, читатель невольно должен думать, что именно рычаг-то вы заменяете первобытными подпорками — что вы возвращаетесь к младенчеству самой механики…

Но довольно, а то я сам впаду в многоречивость.

1868—1869. Баден-Баден.