У меня, по поводу «Отцов и Детей», составилась довольно любопытная коллекция писем и прочих документов. Сопоставление их не лишено некоторого интереса. В то время, как одни обвиняют меня в оскорблении молодого поколения, в отсталости, в мракобесии, извещают меня, что с «хохотом презрения сжигают мои фотографические карточки», — другие, напротив, с негодованием упрекают меня в низкопоклонстве перед самым этим молодым поколением. «Вы ползаете у ног Базарова!» — восклицает один корреспондент: — «вы только притворяетесь, что осуждаете его; в сущности, вы заискиваете перед ним и ждете, как милости, одной его небрежной улыбки!» — Помнится, один критик, в сильных и красноречивых выражениях, прямо ко мне обращенных, представил меня вместе с г-м Катковым в виде двух заговорщиков, в тишине уединенного кабинета замышляющих свой гнусный ков, свою клевету на молодые русские силы… Картина вышла эффектная! На деле вот как происходил этот «заговор». Когда г. Катков получил от меня рукопись «Отцов и Детей», о содержании которой он не имел даже приблизительного понятия — он почувствовал недоумение. Тип Базарова показался ему "чуть не апофеозой «Современника», и я бы не удивился, если б он отказался от помещения моей повести в своем журнале. «Et voila comme on ecrit l’histoire!» можно бы тут воскликнуть… но позволительно ли величать таким громким именем такие маленькие вещи?

С другой стороны, я понимаю причины гнева, возбужденного моей книгой в известной партии. Они не лишены основания, и я принимаю — без ложного смирения — часть падающих на меня упреков. Выпущенным мною словом: «нигилист» воспользовались тогда многие, которые ждали только случая, предлога, чтобы остановить движение, овладевшее русским обществом. Не в виде укоризны, не с целью оскорбления было употреблено мною это слово; но как точное и уместное выражение проявившегося — исторического — факта; оно было превращено в орудие доноса, беспрерывного осуждения — почти в клеймо позора. Несколько печальных событий, совершившихся в ту эпоху, дали еще более пищи нарождавшимся подозрениям — и как бы подтверждая распространенные опасения, оправдали старания и хлопоты наших «спасителей отечества»… ибо и у нас на Руси проявились тогда «спасители отечества». Общественное мнение, столь неопределенное еще у нас, хлынуло обратной волной… Но на мое имя легла тень. Я себя не обманываю; я знаю, эта тень с моего имени не сойдет. Но могли же другие люди — люди, перед которыми я слишком глубоко чувствую свою незначительность, могли же они промолвить великие слова: «Perissent nos noms, pourvu que la chose publique soil sauvee!» В подражание им, и я могу себя утешить мыслью о принесенной пользе. Эта мысль перевешивает неприятность незаслуженных нареканий. Да и в самом деле — что за важность? Кто через двадцать, тридцать лет будет помнить обо всех этих бурях в стакане воды — и о моем имени — с тенью, или без тени?

Но довольно говорить обо мне — и пора прекратить, эти отрывочные воспоминания, которые, боюсь, мало удовлетворят читателей. Мне хочется только, перед прощанием, сказать несколько слов моим молодым современникам — моим собратьям, вступающим на скользкое поприще литературы. Я уже объявил однажды, и готов повторить, что не ослепляюсь насчет моего положения. Мое двадцатипятилетнее «служение музам» окончилось среди постепенного охлаждения публики — и я не предвижу причины, почему бы она снова согрелась. Наступили новые времена, нужны новые люди; литературные ветераны подобны военным — почти всегда инвалиды — и благо тем, которые во-время умеют сами подать в отставку! Не наставническим тоном, на который я, впрочем, не имею никакого права — намерен я произнести мои прощальные слова, а тоном старого друга, которого выслушивают с полуснисходительным, полунетерпеливым вниманием, если только он не вдается в излишнее разглагольствование. Я постараюсь его избегнуть.

Итак, мои молодые собратья, к вам идет речь моя.

Greift nur hinein in’s voile Meuscbenleben!

сказал бы я вам со слов нашего общего учителя, Гёте —

Ein jeder lebt’s — nicht vielen ist’s bekannt, Und wo ihr’s packt — da ist’s interessant!

Силу этого «схватывания», этого «уловления» жизни дает только талант, а талант дать себе нельзя; — но и одного таланта недостаточно. Нужно постоянное общение с средою, которую берешься воспроизводить; нужна правдивость, правдивость неумолимая в отношении к собственным ощущениям; нужна свобода, полная свобода воззрений и понятий — и, наконец, нужна образованность, нужно знание! — «А! понимаем! видим, куда вы гнете!» — воскликнут здесь, пожалуй, многие: — «Потугинские идеи — ци-ви-ли-зация, prenez mon ours!» — Подобные восклицания не удивят меня; но и не заставят отступиться ни от одной йоты. Учение — не только свет, по народной пословице, — оно также и свобода. Ничто так не освобождает человека, как знание — и нигде так свобода не нужна, как в деле художества, поэзии: не даром даже на казенном иэыке художества зовутся «вольными», свободными. Может ли человек «схватывать», «уловлять» то, что его окружает, если он связан внутри себя?

Пушкин это глубоко чувствовал; не даром в своем бессмертном сонете, в этом сонгте, который каждый начинающий писатель должен вытвердить наизусть и помнить, как заповедь — он сказал:

…дорогою свободной Иди, куда влечет тебя свободным ум…