— Неужели же, — продолжал Г., — вы только для того сюда пришли, чтобы успокоить меня, незнакомого вам человека, насчет моего сына?

Старик поднял свою понурую голову.

— Да. Меня наши послали.

— Только для этого?

— Да.

Г. всплеснул руками. — Но помилуйте… я… я, просто не знаю что сказать. Я удивляюсь, каким образом вы могли дойти досюда! Вас, наверное, на каждом перекрестке останавливали?

— Да.

— Спрашивали, куда вы идете, зачем?

— Да. Всё на руки смотрели, есть ли следы пороха. Попался один офицер… тот грозился расстрелять меня.

Г. онемел от удивления; гарсон тоже вытаращил глаза. «C’est trop fort!» бессознательно шептали его побледневшие губы.

— Прощайте, гражданин, — отчетливо произнес старик, как бы решившись уйти. Г. бросился и удержал его.

— Постойте… подождите… позвольте поблагодарить вас…

Он начал шарить у себя в карманах. Старик отклонил его своей широкой, не разгибавшейся рукой: — Не беспокойтесь, гражданин: денег я не возьму.

— Так, по крайней мере, позвольте предложить вам… хоть завтрак… ну, стакан вина… что-нибудь…

— От этого я не откажусь, — промолвил старик, после небольшого молчания. — Я, вот, второй день почитай-что не ел.

Г. тотчас услал гарсона за завтраком, а пока попросил своего гостя присесть. Тот тяжело опустился на стул, положил обе ладони на колени и потупился…

Г. принялся его расспрашивать… но старик отвечал неохотно, угрюмым тоном: видно было, что он устал сильно — а впрочем, ни волнения никакого не ощущал, ни страха — и на все махнул рукой. Да и беседа с «буржуа» была ему не по вкусу. За завтраком он, однако, несколько оживился. Сперва ел и пил с жадностью, а потом понемногу стал разговаривать.

— Мы, в феврале, — так рассуждал он, — обещали временному правительству, что будем ждать три месяца; вот они прошли, эти месяцы, а нужда все та же; еще больше. Временное правительство обмануло нас: обещало много — и ничего не сдержало. Ничего не сделало для работников. Деньги мы все свои проели, работы нет никакой, дела стали. Вот тебе и республика! Ну, мы и решились, все равно пропадать!

— Но позвольте, — заметил-было Г., — какую вы могли ожидать пользу от такого безумного восстания?

— Все равно пропадать, — повторил старик. — Он тщательно утер губы, сложил салфетку, поблагодарил и приподнялся.

— Вы уходите? — воскликнул Г.

— Да. Мне надо к нашим. Чего мне здесь оставаться!

— Да ведь вас на возвратном пути наверное задержат и, быть-может, в самом деле расстреляют!

— Быть-может. Так что ж из этого? Пока жив, надо самому хлеб для семьи доставать, а как его доставать-то?!- А коли убьют, сирот наши люди не оставят без призрения. Прощайте, гражданин!

— Скажите мне ваше имя, по крайней мере! Я желаю знать, как зовут того, кто так много для меня сделал!

— Мое имя вам совсем не нужно знать. Правду сказать, то, что я сделал, я сделал не для вас; а наши приказали. Прощайте.

Так старик и ушел, сопровождаемый гарсоном.

В тот же день восстание было окончательно подавлено. Как только проезд стал свободен, Г. по оставленному адресу отыскал женщину, приютившую его сынишку. Ее муж и сын были захвачены в плен; другой сын погиб на баррикаде; племянника расстреляли. Она тоже отказалась от денег; но указавши на бегавших по комнате двух девочек, дочерей ее убитого сына, промолвила. — Если мне когда-нибудь придется попросить что-нибудь для этих, так пусть мальчик ваш вспомнит о них. Участь старика, посетившего Г., осталась неизвестной. Нельзя было не подивиться его поступку, той бессознательной, почти величавой простоте, с которой он совершил его. Ему, очевидно, и в голову не приходило, что он сделал нечто необыкновенное, собою пожертвовал. Но нельзя также не дивиться и тем людям, которые его послали, которые в самом пылу и развале отчаянной битвы могли вспомнить о душевной тревоге незнакомого им «буржуа» и позаботились о том, чтобы его успокоить. Подобные им люди, правда, двадцать два года спустя, жгли Париж и расстреливали заложников; но кто хоть немного знает сердце человеческое — не смутится этими противоречиями.