Павлин. Цветете, Шурочка? Простите, не поздоровался...
Шура. Это я должна была сделать, отец Павлин, но папа схватил меня, как медведь...
Булычов. Стой! Шурка, смирно! Куда теперь этот народ? А бесполезных людей у нас и до войны многовато было. Зря влезли в эту войну...
Павлин (вздохнув). Соображения высшей власти...
Булычов. С японцами тоже плохо сообразили, и получился всемирный стыд...
Павлин. Однако войны не токмо разоряют, но и обогащают как опытом, так равно и...
Булычов. Одни — воюют, другие — воруют.
Павлин. К тому же ничто в мире не совершается помимо воли божией, и — что значит ропот наш?
Булычов. Ты, Павлин Савельев, брось проповеди... Шурок, ты на лыжах бежать собралась?
Шура. Да, Антонину жду.
Булычов. Ну... ладно! Не уйдешь, так я тебя — минут через пяток — позову.
Павлин. Выровнялась как отроковица...
Булычов. Телом — хороша, ловкая, а лицом — не удалась. Мать у нее некрасива была. Умная, как черт, а некрасива.
Павлин. Лицо у Александры Егоровны... своеобразное... и... не лишено привлекательности. Родительница — откуда родом?
Булычов. Сибирячка. Ты говоришь — высшая власть... от бога... и все такое, ну а Дума то — как? Откуда?
Павлин. Дума, это... так сказать — допущение самой власти к умалению ее. Многие полагают, что даже — роковая ошибка, но священно-церковно-служителю не подобает входить в рассуждение о сих материях. К тому же в наши дни на духовенство возложена обязанность воспламенять дух бодрости... и углублять любовь к престолу, к отечеству...
Булычов. Воспламенили дух да в лужу и — бух...
Павлин. Как известно вам — убедил я старосту храма моего расширить хор певчих, а также беседовал с генералом Бетлингом о пожертвовании на колокол новостроящегося храма во имя небесного предстателя вашего, Егория...
Булычов. Не дал на колокол?
Павлин. Отказал и даже неприятно пошутил: «Медь говорит, даже в полковых оркестрах — не люблю!» Вот вам бы на колокол-то хорошо пожертвовать по причине вашего недомогания?
Булычов (вставая). Колокольным звоном болезни не лечат.
Павлин. Как знать? Науке причины болезней неведомы. В некоторых санаториях иностранных музыкой лечат, слышал я. Тоже и у нас существует пожарный, он игрой на трубе пользует...
Булычов (усмехаясь). На какой трубе?
Павлин. На медной. Говорят, весьма большая труба!
Булычов. Ну, если — большая... Вылечивает?
Павлин. Будто бы успешно! Все может быть, высокопочтеннейший Егор Васильевич! Все может быть. В тайнах живем, во мраке многочисленных и неразрешимых тайн. Кажется нам, что — светло и свет сей исходит от разума нашего, а ведь светло-то лишь для телесного зрения, дух же, может быть, разумом только затемняется и даже — угашается.
Булычов (вздыхая). Эко слов-то у тебя сколько...
Павлин (все более воодушевленно). Возьмите, примерно, блаженного Прокопия, в какой радости живет сей муж, дурачком именуемый невегласами...
Булычов. Ну, ты опять, тово... проповедуешь! Прощай-ко. Устал я.
Павлин. Сердечно желаю доброго здоровья. Молитвенник ваш... (Уходит.)
Булычов (щупая правый бок, подошел к дивану, ворчит). Боров. Нажрался тела-крови Христовой... Глафира!.. Эй...
Варвара. Вы что?
Булычов. Ничего. Глафиру звал. Эк ты вырядилась! Куда это?
Варвара. На спектакль для выздоравливающих...
Булычов. И стеклышки на носу? Врешь, что глаза требуют, для моды носишь...
Варвара. Папаша, вы бы поговорили с Александрой, она ведет себя отчаянно, становится совершенно невыносимой.
Булычов. Все вы — хороши! Иди! (Бормочет.) Невыносимы. Вот я... выздоровлю, я вас... вынесу!
Глафира. Звали?
Булычов. Звал. Эх, Глаха, до чего ты хороша! Здоровая! Каленая! А Варвара у меня — выдра!
Глафира (заглядывая на лестницу). Ее счастье. Будь она красивой, вы бы и ее на постелю себе втащили.
Булычов. Дочь-то? Опомнись, дура! Что говоришь?
Глафира. Я знаю — что! Шуру-то тискаете, как чужую... как солдат!
Булычов (изумлен). Да ты, Глафира, рехнулась! Ты что: к дочери ревнуешь? Ты о Шурке не смей эдак думать. Как солдат... Как чужую! А ты бывала у солдат в руках? Ну?
Глафира. Не к месту... не ко времени разговоры эти. Зачем звали?
Булычов. Доната пошли. Стой! Дай-ко руку. Любишь все-таки? И хворого?
Глафира (припадая к нему). Горе ты мое... Да — не хворай ты! Не хворай... (Оторвалась, убежала.)
Донат. Доброго здоровья, Егор Васильевич!
Булычов. Спасибо. С чем прибыл?
Донат. С хорошим: медведя обложили.
Булычов (вздохнув). Ну, это... для зависти, а не для радости. Мне теперь медведь — не забава. Лес-то рубят?
Донат. Помаленьку. Людей нет.
Булычов. Ты что?
Ксения. Ничего. Ты бы, Егорий, не соблазнялся медведем-то, куда уж тебе охотиться.
Булычов. Помолчи. Нет людей?