Скажите, пожалуйста, откуда взять ей силу переносить всё это? Вспомните ещё вот что: большей частью девушка, у которой, на её беду, мысль зашевелилась в голове, эта девушка, начав любить, подпав под влияние мужчины, невольно отделяется от своей семьи, от знакомых. Она и прежде не удовлетворялась их жизнью, однако шла рядом с ними, сохраняя в душе все свои заветные тайны… Но разрыв скоро делается видимым… Они перестают её понимать, готовы заподозрить каждое её движение… Сперва ей до этого дела нет, но потом, потом… когда она остаётся одна, когда то, к чему она стремилась и для чего она пожертвовала всем, когда ей небо не далось, а все близкое, все возможное удалилось — что её поддержит? Насмешки, намёки, пошлое торжество грубого здравого рассудка она ещё как-нибудь перенесёт… Но что ей делать, к чему прибегнуть, когда внутренний голос начнёт шептать ей самой, что то все были правы, а она ошибалась; что жизнь, какая бы она ни была, лучше мечтаний, как здоровье лучше болезни… Когда любимые занятия, любимые книги ей опротивят, книги, из которых не вычитаешь себе счастья — что, скажите, что её поддержит? Как не изнемочь в такой борьбе? как жить и продолжать жить в такой пустыне? Сознавать себя побеждённой и нищенски протягивать руку к людям равнодушным: не подарят ли хоть они тем участием, без которого гордое сердце когда-то воображало, что может обойтись — это всё ещё ничего! но чувствовать себя смешною в то самое мгновение, когда проливаешь горькие, горькие слёзы… ах! не дай бог испытать это…
Руки мои дрожат, и я вся в лихорадке… Лицо горит. Пора перестать… Поскорей отправлю это письмо, пока мне не стало стыдно своей слабости. Но ради бога, в вашем ответе ни слова;— слышите, ни слова сожаленья, а то я никогда к вам писать не буду. Поймите меня: я бы не хотела, чтоб вы приняли это письмо за излияние непонятой души, которая жалуется… Ах! мне всё равно! Прощайте.
От Алексея Петровича к Марье Александровне
Марья Александровна, вы прекрасное существо… вы… ваше письмо открыло мне, наконец, истину! Господи боже мой! что за мучение! Человек то и дело думает, что вот теперь-то уж он добился простоты, не рисуется более, не ломается, не лжёт… а как всмотришься в него пристальнее — чуть ли не хуже он прежнего стал. И вот что ещё должно заметить: человек сам, один, то есть, никогда не дойдёт до этого сознанья, как он ни хлопочи: глаз его не видит собственных недостатков, как притупевший глаз наборщика не видит опечаток: тут нужен другой, свежий глаз. Спасибо вам, Марья Александровна… Вы видите, я говорю вам о себе; о вас я говорить не смею… Ах, как смешно мне кажется теперь моё последнее письмо, столь красноречивое и чувствительное! Продолжайте, прошу вас убедительно, вашу исповедь; мне сдаётся, что и вам от этого будет легче, и мне оно принесёт пользу. Пословица недаром гласит: «Женский ум лучше многих дум», а женское сердце и подавно — ей-богу! Если бы женщины знали, насколько они добрее, великодушнее и умнее мужчин — именно умнее, они бы возгордились и испортились бы; но они, к счастью, этого не знают, не знают потому, что их мысль не привыкла беспрестанно возвращаться к самой себе, как у нашего брата. Они о себе мало думают — это и слабость их и сила; в этом заключается вся тайна — не скажу нашего превосходства, а нашего могущества. Они расточают свою душу, как щедрый наследник отцовское золото, а мы с каждого вздора берём проценты… Где ж им тягаться с нами?.. Это всё не комплименты, а простая, опытом доказанная истина. Вторично прошу вас, Марья Александровна, продолжать писать ко мне… Если б вы знали всё, что мне приходит в голову!.. Но мне теперь не хочется говорить, мне хочется вас слушать… Моя речь будет впереди. Пишите, пишите.
От Марьи Александровны к Алексею Петровичу
Я не успела отправить к вам моё последнее письмо, Алексей Петрович, как уже раскаялась; но делать было нечего. Оно меня несколько успокаивает: я уверена, что вы поняли, под влиянием каких давно подавленных чувств оно было написано, и извинили меня. Я даже не перечла тогда, что я вам такое написала; помню, сердце моё стучало так; сильно, что перо дрожало в руке. Впрочем, хотя я, вероятно, иначе бы выразилась, если б дала себе время подумать, я всё-таки не намерена отказаться ни от слов своих, ни от чувств, которые передала вам как умела. Сегодня я гораздо хладнокровнее и гораздо более владею собою…
Помнится, я в конце письма говорила о тяжёлом положении девушки, которая сознаёт себя одинокою даже между своими… Я не стану больше распространяться об этом, а лучше сообщу вам кой-какие подробности: мне кажется, этак; я вам меньше надоем.