Утомленный бессонною ночью (накануне наша рота была назначена к обозу, и мы всю ночь вытаскивали его из рытвин и даже вывозили при помощи "Дубинушки" из разлившейся речки), я крепко уснул после обеда. Денщик ротного командира разбудил меня, осторожно трогая за плечо.
- Барин Иванов! Барин Иванов! - шептал он, как будто не хотел разбудить меня, а, напротив, всеми силами старался не нарушить моего сна.
- Что вам?
- Ротный требуют. - И видя, что я надеваю портупею со штыком, прибавил: - Они сказали: веди в чем есть.
В палатке Заикина собралась целая компания. Кроме хозяев, было еще два офицера: полковой адъютант и командир стрелковой роты Венцель. В 1877 году батальон состоял не из четырех, как теперь, а из пяти рот; на походе стрелковая рота шла сзади, так что наша рота своими последними рядами соприкасалась с ее первыми. Мне приходилось идти почти между стрелками, и я уже несколько раз слышал от них самые дурные отзывы о штабс-капитане Венцеле. Все четверо сидели вокруг ящика, заменявшего стол и занятого самоваром, посудою и бутылкою, и пили чай.
- Господин Иванов! Пожалуйте, пожалуйте! - закричал капитан. - Никита! Чашку, кружку, стакан, что там у тебя есть! Подвинься, Венцель; пусть он присаживается.
Венцель встал и весьма любезно поклонился. Это был сухощавый, небольшого роста молодой человек, бледный и нервный.
"Какие у него беспокойные глаза и какие тонкие губы!" - пришло мне тогда в голову.
Адъютант, не вставая, протянул мне руку.
- Лукин, - коротко отрекомендовался он.
Мне было неловко. Офицеры молчали; Венцель прихлебывал чай с ромом; адъютант пыхтел коротенькой трубкой; прапорщик Стебельков, кивнув мне головою, продолжал читать растрепанный том какого-то переводного романа, совершившего в его чемодане поход из России за Дунай и вернувшегося впоследствии в еще более растрепанном виде в Россию. Хозяин налил большую глиняную кружку чаю и влил в него огромную порцию рому.
- Нате-ка, господин студент! Вы на меня не сердитесь: я человек простой. Да и все мы здесь, знаете, люди простые. А вы человек образованный; значит, должны нас извинить. Так, что ли?
И он своею огромною рукою схватил мою руку сверху, как хищная птица хватает добычу, и несколько раз потряс ее в воздухе, нежно смотря на меня выпученными и округлившимися маленькими глазами.
- Вы студент? - спросил Венцель.
- Да, бывший, господин капитан.
Он улыбнулся и поднял на меня свой беспокойный взор. Мне вспомнились солдатские рассказы, но в ту минуту я усомнился в их правдивости.
- Зачем это "господин капитан"? Здесь, в палатке, вы свой между своими. Здесь вы просто интеллигентный человек между такими же, - тихо сказал он.
- Интеллигентный, это верно! - закричал Заикин: - студент! Люблю студентов, хоть они и бунтовщики. Сам был бы студентом, если бы не судьба.
- Какая ж такая у тебя особенная судьба, Иван Платоныч? - спросил адъютант.
- Да приготовиться никак не мог. Ну, математика еще туда-сюда, а уж насчет другого чего - не идет, да что хочешь. Словесность эта... Правописание... Так и в юнкерском училище писать не научился. Ей-богу!
- Знаете, господин студент, - сказал адъютант между двумя огромными выпущенными им клубами дыма, - как Иван Платоныч в слове "еще" четыре ошибки делает?
- Ну, ну, не ври, тетенька! - Заикин отмахнулся рукой.
- Право, не вру. "И", "эс", "ша", "о" - как это вам покажется?
И адъютант громко расхохотался.
- Дери глотку. Сам тоже... еще адъютант! "Стол" через ять пишет.
Адъютант совсем залился; прапорщик Стебельков, только что хлебнувший чаю, прыснул им на свой роман и потушил одну из двух свечей, освещавших палатку; я тоже не мог удержаться от смеха. Иван Платоныч, более всех довольный своей остротой, гремел раскатами басистого хохота. Один Венцель не смеялся.
- Так словесность, Иван Платоныч? - по-прежнему тихо спросил он.
- Словесность, словесность... Ну, и прочее. Знаете, как некто географию прошел до "экватора", а историю до "эры". Да нет! Это все ерунда, не в том дело. А просто деньжонки водились, ну и прожигал жизнь. Ведь я, Иванов... позвольте имя и отчество?..
- Владимир Михайлыч.
- Владимир Михайлыч! Ладно... Ведь я беспутная голова был смолоду. Чего только не выкидывал! Ну, знаете, как в песне поется: "жил я, мальчик, веселился и имел свой капитал; капиталу, мальчик, я решился и в неволю жить попал". Поступил юнкером в сей славный, хотя глубоко армейский полк; послали в училище, кончил с грехом пополам, да вот и тяну лямку второй десяток лет. Теперь вот на турку прем. Выпьемте, господа, натурального. Стоит ли его чаем портить? Выпьем, господа "пушечное мясо".
- Chair a canon, - перевел Венцель.
- Пускай шер а канон, пускай по-французски. Капитан у нас умный, Владимир Михайлыч: языки знает и разные немецкие стишки наизусть долбит. Слушайте, юноша! Я вас затем позвал, чтобы предложить вам перебраться ко мне в палатку. Там ведь вам вшестером с солдатами тесно и скверно. Насекомые. Все-таки у нас лучше...