Ну, начинаю я его сватать; отягощаюсь, хожу, выискала ему невесту из купечества — дом свой на Песках, и девушка порядочная, полная, румяная; в носике вот тут-то в самой в переносице хоть и был маленький изъянец, но ничего это — потому от золотухи это было. Хожу я, и его, подлеца, с собою вожу, и совсем уж у нас дело стало на мази. Тут уж я, разумеется, надзираю за ним как не надо лучше, потому что это надо делать безотходительно, да уж и был такой и слух, что он с одной девицей из купечества обручившись и деньги двести серебра на окипировку себе забрал, а им дал женитьбенную расписку, но расписка эта оказалась коварная, и ничего с ним по ней сделать не могли. Ну, уж знавши такое про человека, разумеется, смотришь в оба — нет-нет, да и завернешь с визитом. Только прихожу, сударь мой, раз один к нему — а он, надо тебе знать, две комнаты занимал: в одной так у него спальния его была, а в другой вроде зальца. Вхожу это и вижу, дверь из зальцы в спальню к нему затворена, а какой-то этакой господин под окном, надо полагать вояжный; потому ледунка у него через плечо была, и сидит в кресле и трубку курит. Это-то вот он самый полковник-то Егупов и будет.

«Что,— я говорю, этак сама-то к нему оборачиваюсь,— или,— говорю,— хозяина дома нет?»

А он мне на это таково сурово махнул головой и ничего не ответил, так что я не узнала: дома землемер или его нету.

Ну, думаю, может, у него там дамка какая, потому что хоть он и жениться собирается, ну а все же. Села я себе и сижу. Но нехорошо же, знаешь, так в молчанку сидеть, чтоб подумали, что ты уж и слова сказать не умеешь.

«Погода,— говорю,— стоит нынче какая преотличная».

Он это сейчас же на мои слова вскинул на меня глазами, да, как словно из бочки, как рявкнет: «Что,— говорит,— такое?»

«Погода,— опять говорю,— стоит очень приятная».

«Врешь,— говорит,— пыль большая».

Пыль-таки и точно была, ну, а все я, знаешь, тут же подумала, что ты, мол, это такой? Из каких таких взялся, что очень уж рычишь сердито?

«Вы,— говорю ему опять,— как Степану Матвеевичу — сродственник будете или приятели только, знакомые?»

«Приятель»,— отвечает.

«Отличный,— говорю,— человек Степан Матвеевич».

«Мошенник,— говорит,— первой руки».

Ну, думаю, верно Степана Матвеевича дома нет.

«Вы,— говорю,— давно их изволите знать?»

«Да знал,— говорит,— еще когда баба девкой была».

«Это,— отвечаю,— сударь, и с тех пор, как я их зазнала, может, не одна уж девка бабой ходит, ну только я не хочу греха на душу брать — ничего за ними худого не замечала».

А он ко мне этак гордо:

«Да у тебя на чердаке-то что́,— говорит,— напхано?— сено!»

«Извините,— говорю,— милостивый государь, у меня, слава моему создателю, пока еще на плечах не чердак, а голова, и не сено в ней, а то же самое, что и у всякого человека, что богом туда приназначено».

«Толкуй!» — говорит.

«Мужик ты,— думаю себе,— мужиком тебе и быть».

А он в это время вдруг меня и спрашивает:

«Ты,— говорит,— его брата Максима Матвеева знаешь?»

«Не знаю,— говорю,— сударь: кого не знаю, про того и лгать не хочу, что знаю».

«Этот,— говорит,— плут, а тот и еще почище. Глухой».

«Как,— говорю,— глухой?»

«А совсем-таки,— говорит,— глухой: одно ухо глухо, а в другом золотуха, и обоими не слышит».

«Скажите,— говорю,— как удивительно!»

«Ничего,— говорит,— тут нет удивительного».

«Нет, я, мол, только к тому, что один брат такой красавец, а другой — глух».

«Ну да; то-то совсем ничего в этом и нет удивительного; вон у меня у сестры на роже красное пятно, как лягушка точно сидит: что ж мне-то тут такого!»

«Родительница,— говорю,— верно, в своем интересе чем испугалась?»

«Самовар,— говорит,— ей девка на пузо вывернула».

Ну, я тут-то вежливо пожалела.

«Долго ли,— говорю,— с этими, с быстроглазыми, до греха»,— а он опять и начинает:

«Ты,— говорит,— если только не совсем ты дура, так разбери: он, этот глухой брат-то его, на лошадей охотник меняться».

«Так-с»,— говорю.

«Ну, а я его вздумал от этого отучить, взял да ему слепого коня и променял, что лбом в забор лезет».

«Так-с»,— говорю.

«А теперь мне у него для завода бычок понадобился, я у него этого бычка и купил и деньги отдал; а он, выходит, совсем не бык, а вол».

«Ах,— говорю,— боже мой, какая оказия! Ведь это,— говорю,— не годится».

«Уж разумеется,— говорит,— когда вол, так не годится. А вот я ему, глухому, за это вот какую шутку отшучу: у меня на этого его брата, Степана Матвеича, расписка во сто рублей есть, а у них денег нет; ну, так я им себя теперь и покажу».

«Это,— говорю,— точно, что можете показать».

«Так ты,— говорит,— так и знай, что этот Максим Матвеич — каналья, и я вот его только дождусь и сейчас его в яму».

«Я, мол, их точно в тонкость не знаю, а что сватаючи их, сама я их порочить не должна».

«Сватаешь!» — вскрикнул.

«Сватаю-с».

«Ах ты,— говорит,— дура ты, дура! Нешто ты не знаешь, что он женатый?»

«Не может,— говорю,— быть!»

«Вот тебе и не может, когда трое детей есть».

«Ах, скажите,— говорю,— пожалуйста!» «Ну, Степан,— думаю,— Матвеич, отличную ж вы было со мной штуку подшутили!» — и говорю, что стало быть же, говорю, как я его теперь замечаю, он, однако, фортель!