Он лег в постель, потушил свечу, но долго не мог заснуть, все думал об Альберте. «Хоть это все странным может показаться многим из моих знакомых,— думал Делесов,— но ведь так редко делаешь что-нибудь не для себя, что надо благодарить бога, когда представляется такой случай, и я не упущу его. Все сделаю, решительно все сделаю, что могу, чтобы помочь ему. Может быть, он и вовсе не сумасшедший, а только спился. Стоить это мне будет совсем не дорого: где один, там и двое сыты будут. Пускай поживет сначала у меня, а потом устроим ему место или концерт, стащим его с мели, а там видно будет».
Приятное чувство самодовольствия овладело им после такого рассуждения.
«Право, я не совсем дурной человек; даже совсем недурной человек,— подумал он. — Даже очень хороший человек, как сравню себя с другими...»
Он уже засыпал, когда звуки отворяемых дверей и шагов в передней развлекли его.
«Ну, обращусь с ним построже,— подумал он,— это лучше; и я должен это сделать».
Он позвонил.
— Что, привел? — спросил он у вошедшего Захара.
— Жалкой человек, Дмитрий Иванович,— сказал Захар, значительно покачав головой и закрыв глаза.
— Что, пьян?
— Очень слаб.
— А скрипка с ним?
— Принес, хозяйка отдала.
— Ну, пожалуйста, не пускай его теперь ко мне, уложи спать и завтра отнюдь не выпускай из дома.
Но еще Захар не успел выйти, как в комнату вошел Альберт.
— Вы уж спать хотите? — сказал Альберт, улыбаясь. — А я был там, у Анны Ивановны. Очень приятно повел вечер: музицировали, смеялись, приятное общество было. Позвольте мне выпить стакан чего-нибудь,— прибавил он, взявшись за графин с водой, стоявший на столике,— только не воды.
Альберт был такой же, как и вчера: та же красивая улыбка глаз и губ, тот же светлый, вдохновенный лоб и слабые члены. Пальто Захара пришлось ему как раз впору, и чистый, длинный, некрахмаленый воротник ночной рубашки живописно откидывался вокруг его тонкой белой шеи, придавая ему что-то особенно детское и невинное. Он присел на постель Делесова и молча, радостно и благодарно улыбаясь, посмотрел на него. Делесов посмотрел в глаза Альберта и вдруг снова почувствовал себя во власти его улыбки. Ему перестало хотеться спать, он забыл о своей обязанности быть строгим, ему захотелось, напротив, веселиться, слушать музыку и хоть до утра дружески болтать с Альбертом. Делесов велел Захару принести бутылку вина, папирос и скрипку.
— Вот это отлично,— сказал Альберт,— еще рано, будем музицировать, я вам буду играть, сколько хотите.
Захар с видимым удовольствием принес бутылку лафиту, два стакана, слабых папирос, которые курил Альберт, и скрипку. Но вместо того чтобы ложиться спать, как ему приказал барин, сам, закурив сигару, сел в соседнюю комнату.
— Поговоримте лучше,— сказал Делесов музыканту, взявшемуся было за скрипку.
Альберт покорно сел на постель и снова радостно улыбнулся.
— Ах да,— сказал он, вдруг стукнув себя рукой по лбу и приняв озабоченно-любопытное выражение. (Выражение лица его всегда предшествовало тому, что он хотел говорить.) — Позвольте спросить... — он приостановился немного,— этот господин, который был с вами там, вчера вечером... вы его называли N., он не сын знаменитого N.?
— Родной сын,— отвечал Делесов, никак не понимая, почему это могло быть интересно Альберту.
— То-то,— самодовольно улыбаясь, сказал он,— я сейчас заметил в его манерах что-то особенно аристократическое. Я люблю аристократов: что-то прекрасное и изящное видно в аристократе. А этот офицер, который так прекрасно танцует,— спросил он,— он мне тоже очень поправился, такой веселый и благородный. Он адъютант NN., кажется?
— Который? — спросил Делесов.
— Тот, который столкнулся со мной, когда мы танцевали. Он славный должен быть человек.
— Нет, он пустой малый,— отвечал Делесов.
— Ах, нет! — горячо заступился Альберт, — в нем что-то есть очень, очень приятное. И он славный музыкант,— прибавил Альберт,— он играл там из оперы что-то. Давно мне никто так не нравился.
— Да, он хорошо играет, но я не люблю его игры,— сказал Делесов, желая навести своего собеседника на разговор о музыке,— он классической музыки не понимает; а ведь Донизетти и Беллини — ведь это не музыка. Вы, верно, этого же мнения?
— О нет, нет, извините меня,— заговорил Альберт с мягким заступническим выражением,— старая музыка — музыка, и новая музыка — музыка. И в новой есть красоты необыкновенные: а «Сомнамбула»?! а финал «Лючии»?! a Chopin?! а Роберт?! Я часто думаю... — он приостановился, видимо, собирая мысли,— что ежели бы Бетховен был жив, ведь он бы плакал от радости, слушая «Сомнамбулу». Везде есть прекрасное. Я слышал в первый раз «Сомнамбулу», когда здесь были Виардо и Рубини,— это было вот что,— сказал он, блистая глазами и делая жест обеими руками, как будто вырывая что-то из своей груди. — Еще бы немного, то это невозможно бы было вынести.
— Ну, а теперь как вы находите оперу? — спросил Делесов.
— Бозио хороша, очень хороша,— отвечал он,— изящна необыкновенно, но тут не трогает,— сказал он, указывая на ввалившуюся грудь. — Для певицы нужна страсть, а у нее нет. Она радует, но не мучает.
— Ну, а Лаблаш?