«Стой тут, Параша. Я схожу домой, Мне что-то страшно». Дочь не разумела, Чего ей страшно. С паперти долой Чуть-чуть моя старушка не слетела; В ней сердце билось, как перед бедой. Пришла в лачужку, в кухню посмотрела,— Мавруши нет. Вдова к себе в покой Вошла — и что ж? о Боже! страх какой!
Пред зеркальцем Параши, чинно сидя, Кухарка брилась. Что с моей вдовой? «Ах, ах!» — и шлёпнулась. Её увидя, Та, второпях, с намыленной щекой, Через старуху (вдовью честь обидя) Прыгнула в сени, прямо на крыльцо, Да ну бежать, закрыв себе лицо.
Обедня кончилась; пришла Параша. «Что, маменька?» — «Ах, Пашенька моя! Маврушка…» — «Что, что с ней?» — «Кухарка наша… Опомниться досель не в силах я… За зеркальцем… вся в мыле…» — «Воля ваша, Мне, право, ничего понять нельзя; Да где ж Мавруша?» — «Ах, она разбойник! Она здесь брилась!.. точно мой покойник!»
Параша закраснелась или нет, Сказать вам не умею; но Маврушки С тех пор как не было — простыл и след; Ушла, не взяв в уплату ни полушки И не успев наделать важных бед. У красной девушки и у старушки Кто заступил Маврушу? признаюсь, Не ведаю и кончить тороплюсь.
«Как, разве всё тут? шутите!» — «Ей-Богу». — «Так вот куда октавы нас вели! К чему ж такую подняли тревогу, Скликали рать и с похвальбою шли? Завидную ж вы избрали дорогу! Ужель иных предметов не нашли? Да нет ли хоть у вас нравоученья?» — «Нет… или есть: минуточку терпенья…
Вот вам мораль: по мненью моему, Кухарку даром нанимать опасно; Кто ж родился мужчиною, тому Рядиться в юбку странно и напрасно: Когда-нибудь придётся же ему Брить бороду себе, что несогласно С природой дамской… Больше ничего Не выжмешь из рассказа моего». 1830
Пока меня без милости бранят За цель моих стихов — иль за бесцелье, — И важные особы мне твердят, Что ремесло поэта — не безделье, Что славы прочной я добьюся вряд, Что хмель хорош, но каково похмелье? И что пора б уж было мне давно Исправиться, хоть это мудрено.
Пока сердито требуют журналы, Чтоб я воспел победы россиян И написал скорее мадригалы На бой или на бегство персиян, [А русские Камиллы, Аннибалы Вперед идут]
У нас война. Красавцы молодые! Вы, хрипуны (но хрип ваш приумолк), Сломали ль вы походы боевые? Видали ль в Персии Ширванский полк? Уж люди! мелочь, старички кривые, А в деле всяк из них, что в стаде волк. Все с ревом так и лезут в бой кровавый, Ширванский полк могу сравнить с октавой.
Поэты Юга, вымыслов отцы, Каких чудес с октавой не творили! Но мы ленивцы, робкие певцы, На мелочах мы рифмы заморили, Могучие нам чужды образцы, Мы новых стран себе не покорили, И наших дней изнеженный поэт Чуть смыслит свой уравнивать куплет.
Ну, женские и мужеские слоги! . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Октавы трудны (взяв уловку лисью, Сказать я мог, что кисел виноград). Мне, видно, с ними над парнасской высью Век не бывать. Не лучше ли назад Скорей вести свою дружину рысью? Уж рифмами кой-как они бренчат — Кой-как уж до конца октаву эту Я дотяну. Стыд русскому поэту!
Но возвратиться всё ж я не хочу К четырехстопным ямбам, мере низкой. С гекзаметром… о, с ним я не шучу: Он мне невмочь. А стих александрийской?.. Уж не его ль себе я залучу? Извивистый, проворный, длинный, склизкой И с жалом даже — точная змия; Мне кажется, что с ним управлюсь я.
Он вынянчен был мамкою не дурой (За ним смотрел степенный Буало), Шагал он чинно, стянут был цезурой, Но пудреной пиитике назло Растреплен он свободною цензурой — Учение не впрок ему пошло: Hugo с товарищи, друзья натуры, Его гулять пустили без цезуры.
От школы прежней он уж далеко, Он предался совсем другим уставам. Как резвая покойница Жоко, Александрийский стих по всем составам Развинчен, гнётся, прыгает легко — На диво всем парнасским костоправам — Они ворчат: уймётся ль негодяй? Какой повеса! экий разгильдяй!..
О, что б сказал поэт законодатель, Гроза несчастных, мелких рифмачей, И ты, Расин, бессмертный подражатель, Певец влюбленных женщин и царей, И ты, Вольтер, философ и ругатель, И ты, Делиль, парнасский муравей, Что б вы сказали, сей соблазн увидя, — Наш век обидел вас, ваш стих обидя.