В доме Вязовнина всё шло по-прежнему — мирно и тихо, потому что с Верочкой не только не было возможности ссориться — даже недоразумений между ею и её мужем существовать не могло; но внутренний разрыв чувствовался во всем. Так в целом существе человека замечается влияние невидимой внутренней раны. Верочка не имела привычки жаловаться; притом она даже мысленно ни в чём не обвиняла Вязовнина, и ему ни разу в голову не пришло, что ей не совсем легко жить с ним. Два человека только ясно понимали её положение: старик отец и Петр Васильич. Степан Петрович с каким-то особенным соболезнованием ласкал её и заглядывал ей в глаза, когда она к нему приезжала, — не расспрашивал её ни о чём, но чаще вздыхал, расхаживая по комнате, и его «брау, брау!» не звучало, как прежде, невозмутимым спокойствием души, удалившейся от всего земного. Разлучённый с дочерью, он как будто вдруг побледнел и похудел. От Петра Васильича тоже не скрылось, что происходило у неё в душе. Верочка не требовала вовсе, чтоб муж много занимался ею или даже разговаривал с нею; но её томила мысль, что она ему в тягость. Петр Васильич однажды застал её неподвижно стоявшей лицом к стене. Как отец, на которого она чрезвычайно походила, она не любила показывать слёз своих и отворачивалась, когда плакала, даже если была одна в комнате… Петр Васильич тихо прошёл мимо её и ни малейшим намёком не подал ей повода думать, что он понял, зачем она стояла лицом к стене. Зато он Вязовнину не давал покоя: правда, он ни разу не произнёс перед ним тех обидно-раздражающих, ненужных и самодовольных слов: «Ведь я тебе всё это наперёд предсказывал!» — тех слов, которые, заметим кстати, самые лучшие женщины, в мгновение самого горячего участия, не могут не выговорить; но он беспощадно нападал на Бориса Андреича за его равнодушие и хандру и раз довёл его до того, что он побежал к Верочке и с беспокойством стал оглядывать и расспрашивать её. Она так кротко посмотрела на него и так спокойно ему отвечала, что он ушёл, внутренно взволнованный упрёками Петра Васильича, по довольный тем, что по крайней мере Верочка ничего не подозревала… Так прошла зима.
Подобные отношения долго длиться не могут: они либо кончаются разрывом, либо изменяются, редко к лучшему…
Борис Андреич не сделался раздражительным и взыскательным, как это часто случается с людьми, чувствующими себя неправыми, не позволил также себе дёшевого и, часто даже у умных людей, грубого удовольствия глумления и подсмеивания, не впал в задумчивость; его просто начала занимать мысль: как бы уехать куда-нибудь, разумеется на время.
«Путешествие!» — твердил он, вставая поутру. «Путешествие!» — шептал он, ложась в постель, и в этом слове таилось обаятельное для него очарование. Он попытался было съездить для развлечения к Софье Кирилловне, но её красноречие и развязность, её улыбочки и ужимочки показались ему очень приторны. «Какое сравнение с Верочкой!» — думал он, глядя на расфранчённую вдову, и между тем мысль уехать от этой самой Верочки не покидала его…
Дыхание наступившей весны — той весны, что тянет и манит самих птиц из-за морей, — развеяло его последние сомнения, вскружило ему голову. Он уехал в Петербург, под предлогом какого-то важного и безотлагательного дела, о котором до того времени не было и помину… Расставаясь с Верочкой, он вдруг почувствовал, что сердце его сжалось и облилось кровью: жаль ему стало тихой и доброй своей жены, слёзы хлынули из его глаз и оросили её бледный лоб, к которому он только что прикоснулся губами… «Я скоро, скоро вернусь и писать буду, — твердил он, — душа моя!» — и, поручив её вниманию и дружбе Петра Васильича, сел в коляску, растроганный и грустный… Грусть его замерла мгновенно при виде первых нежно-зелёных ракит на большой дороге, пролегавшей в двух вёрстах от его деревни; непонятный, почти юношеский восторг заставил забиться его сердце; грудь его приподнялась, и он с жадностью устремил глаза вдаль. — Нет, — воскликнул он, — я вижу, что в одну телегу впрячь не можно коня и трепетную лань…
А какой он был конь?
Вера осталась одна; но, во-первых, Петр Васильич посещал её часто, а главное — старик отец решился оторваться от своего любимого обиталища и переехал на время в дом к дочери. Славно зажили они втроём. Вкусы их, привычки так согласовались! И между тем Вязовнин не только не был забыт ими, — напротив, он служил им всем невидимой духовной связью: они беспрестанно толковали о нём, о его уме, доброте, образованности и простоте в обращении. Бориса Андреича в отсутствие его из дому как будто ещё больше полюбили. Погода наступила прекрасная; дни не летели, нет, они проходили мирно и радостно, как высокие, светлые облака на голубом и светлом небе. Вязовнин писал изредка; его письма читались и перечитывались с великим удовольствием. Он в каждом из них говорил о своём близком возвращении… Наконец, в один день, Петр Васильич получил от него следующее письмо: